Натренированные в тонкой работе пальцы нажали скрытый рычаг. Крылья взметнулись с тихим звоном, шестеренки запели свою механическую песню, и орел, будто живой, взгромоздился на ладонь Петра.
— Он символизирует мощь России.
Петр громогласно расхохотался, водрузив орла на стол рядом с недостроенной моделью фрегата.
— Символизирует! Хорошо сказано! — Император снова расхохотался, как мальчишка, получивший долгожданную игрушку. — А летать может?
— Нет, ваше величество. Но… — Я сделал многозначительную паузу. — Я приготовил вам еще один подарок. Он может видеть.
Петра нахмурился, разглядывая диковинный прибор.
— Что за штуковина?
Я нажал скрытую кнопку на корпусе теодолита. Прибор дрогнул в моих руках, и вдруг между мной и Петром вспыхнуло голубое сияние. В воздухе заструились светящиеся линии, складываясь в трехмерное изображение Зимнего дворца — но не того, что стоял за окном, а какого-то другого, более совершенного.
Когда голограмма Петербурга вспыхнула в воздухе, Пётр сначала отпрянул, как от удара сабли. Его рука инстинктивно потянулась к кортику, но затем... замерла. Глаза императора, обычно колючие и насмешливые, вдруг стали детски-широкими.
— Это… — Петр замер, словно зачарованный, его пальцы дрогнули, как будто он боялся, что волшебное видение вот-вот рассеется. — Колдовство? — прошипел он, но в голосе слышалось не отвращение, а жгучий интерес.
— Наука, Ваше Величество, — я поспешно объяснил. — Как ваши корабли, что нарушают законы ветра. Как ваши пушки, что бьют дальше шведских. Это просто... следующий шаг. Он видит то, что скрыто. Поможет строить крепче, быстрее…
— …умнее, — закончил Петр, не отрывая взгляда от голограммы. — Ты знаешь, что за такие штуки в Европе сожгли бы вместе с изобретателем?
Во рту пересохло.
— Но мы не в Европе.
— Верно! — Он с силой ударил кулаком по столу. — Мы — Россия! Здесь рождается будущее!
Пётр медленно обошёл голограмму, словно дикий зверь, оценивающий добычу. Вдруг он резко засмеялся — громко, до слёз:
— В Париже меня звали варваром! А теперь посмотрите! — Он тыкал пальцем в призрачные здания. — Они там до сих пор в сортирах тонут, а мы... мы будем строить города, видя их насквозь!
Его пальцы дрожали, когда он взял теодолит. Не страх, нет — лихорадочное возбуждение первооткрывателя, того самого, что рубил окно в Европу топором.
— Ваше Величество, позвольте продемонстрировать... — я повернул регулировочное колесико, и изображение стало прозрачным, обнажая внутреннюю структуру здания. — Видите эти красные линии? Это слабые места в фундаменте. А вот эти голубые...
Петр, забыв о царственном достоинстве, опустился на колени перед мерцающим призраком будущего. Его пальцы дрожали, когда он попытался коснуться светящегося изображения.
— Как... как это работает? — прошептал он, и в его глазах читался не страх, а жадное любопытство ученого.
Я осторожно повернул другой рычажок:
— Здесь, в этом отделении, находятся особые линзы, которые... — я запнулся, понимая, что объяснить нанотехнологии XVIII веку невозможно, — которые преломляют свет особым образом. А эти шестерни вычисляют...
— Вычисляют? — Петр резко поднял голову. — Машина может считать?
— В некотором роде, да. Видите эти медные пластины? Они... — я быстро соображал, как объяснить микропроцессоры, — они хранят знания о свойствах камня и земли. Когда я настраиваю прибор вот так...
Изображение изменилось, показав сеть подземных рек под дворцом. Одна из них подходила опасно близко к фундаменту.
— Черт возьми! — Петр вскочил, чуть не опрокинув стол. — Так вот почему в восточном крыле сырость! Голицын говорил — грунт, а я-то думал... — он оборвал себя, снова уставившись на голограмму. — А можно увидеть... весь город?
Я повернул центральный диск. Изображение дрогнуло и расширилось, показывая всю панораму Петербурга с высоты птичьего полета. Над Невой висел призрачный мост невиданной конструкции.
— Это... — Петр задыхался, — это возможно?
— С этим прибором — да, Ваше Величество. — Я осторожно добавил: — Если правильно интерпретировать данные...
Император вдруг схватил меня за плечи. Его глаза горели.
— Ваше Величество, осторожнее! — я едва успел поймать дорогой прибор, когда Петр в порыве энтузиазма чуть не выронил его.
— Ты понимаешь, что это значит? Мы сможем строить без ошибок! Без этих проклятых проседаний и трещин! — Он зашагал по кабинету, то и дело оглядываясь на мерцающее изображение. — Представляешь, какие доки мы возведем? Какие крепости?
Внезапно он остановился как вкопанный:
— А покажи-ка Адмиралтейство!
Я покрутил регулятор, увеличивая изображение. Петр ахнул, увидев слабые места в новых доках.
— Вот же! Вот где мы ошиблись! — он тыкал пальцем в голограмму, и его палец проходил сквозь светящееся изображение. — Завтра же велю переделать! Нет, сегодня! Нет, сейчас! — Он рванул к двери, но вдруг остановился. — А... а это можно переносить? На стройку?
Я кивнул:
— Прибор работает в любом месте, Ваше Величество. Нужно только...
Он еще час дотошно расспрашивал меня о теодолите, тыкал в кнопки, заливался смехом, когда прибор показывал подземные реки, текущие под дворцом. А когда я собрался уходить, вдруг сказал:
— Сегодня на балу жди сюрприза.
С этими словами я покинул кабинет и направился обратно в свою комнату. Сюрприз… Надеюсь, это будет не эшафот.
Перед балом я облачился в новый камзол — тёмно-синий, с серебряной вышивкой. В зеркале отражался уже не просто механик, а… кто-то другой.
Я зашел за Анной. Она ждала меня в гостиной, озаренная лунным светом своего платья, с жемчужной нитью, вплетенной в волосы.
— Вы… прекрасны, — выдавил я, пораженный ее красотой.
— А вы… почти как настоящий граф, — улыбнулась она, протягивая мне руку.
Мы пошли под руку, ее пальцы робко дрожали на моем рукаве.
В зале гремела музыка, кавалеры в расшитых мундирах кружились в танце с дамами в пышных платьях. Я чувствовал себя чужим, словно незваный гость в чужом сне. Анна держалась рядом, ее присутствие немного успокаивало. Мы вальсировали, и я изо всех сил старался не наступить ей на ноги.
После танца мы отошли к окну. В саду мерцали масляные светильники, создавая интимную, романтическую атмосферу. Анна молча смотрела в темноту.
— Вам здесь нравится? — спросил я, нарушив тишину.
— Здесь красиво, но… неестественно, — ответила она, не отрывая взгляда от сада. — Слишком много притворства.
Когда в зал вошел Петр, все замерли, как по команде. Он направился прямо к нам с Анной, его глаза сияли хитрее, чем все люстры вместе взятые.
— Механик! — прогремел он, привлекая всеобщее внимание. — Вернее, граф Максим Петрович Соколов! За твои дары — дарую тебе титул и земли под Петербургом! Строй свою мастерскую, плоди изобретения!
По залу пронесся вздох изумления. Анна вскрикнула и крепче сжала мою руку. Граф Дмитрий кивнул с невозмутимым видом, будто так и было задумано.
А затем Петр повернулся к графу Дмитрию:
— Кстати, Волконский. Твой зять, Темноградский, теперь в тюрьме. Убийство его первой жены раскрыто. Помолвка с твоей дочерью расторгнута.
Слово "убийство" повисло в воздухе, как запах пороха после залпа. Анна резко вдохнула — так глубоко, что корсет затрещал. Её пальцы вцепились в мой рукав, будто в штормовой поручень. Граф Дмитрий лишь криво усмехнулся:
— Я знал, что этот подлец долго не протянет.
— Значит, я... свободна? — прошептала она, и в глазах ее вспыхнула такая радость, что мне захотелось подхватить ее на руки прямо перед всем двором.
Петр хлопнул меня по плечу:
— Ну, граф Соколов, теперь ты можешь жениться на ком захочешь!
Оркестр грянул веселый марш, Анна сквозь слезы улыбалась.
— А теперь — музыка! — крикнул Петр, и оркестр заиграл так громко, что, казалось, дрожали люстры.
Я обнял Анну, кружась с ней в танце.
— Кажется, — прошептал я, легонько касаясь ее мочки уха, — нам есть что обсудить.
Позже, когда Петр, уже изрядно захмелевший, схватил меня в охапку, он прошептал мне на ухо:
— Ты принес мне будущее, мальчик. Теперь смотри — не подведи его.
Анна целовала меня в щеку под ликующие аплодисменты гостей, и я понял: где-то в далеком 2326 году кто-то явно перевернул песочные часы… в нужную сторону.
Глава 44. Утро, изменившее всё.
Глава 44. Утро, изменившее всё.
Утро полоснуло по нервам ледяным клинком. Шкатулку я стискивал до боли в костяшках, словно в ней хранился не просто подарок, а хрупкая надежда на счастье. Витиеватый узор на крышке уже отпечатался багряным клеймом на вспотевшей ладони. Внутри, в бархатной колыбели, покоилось кольцо – не просто золото, а алхимический сплав наших душ: в его сердце я навеки заточил крохотную шестерёнку от старенького механизма. Ту самую, что Анна когда-то, с озорным блеском в глазах, подобрала в моей мастерской, дразня: «Сокровище выронил, инженер?»
Сердце билось набатом, казалось, его гул доносится даже сквозь массив дубовых дверей. Ладони скользили, предательская влага грозила выронить шкатулку. Я вцепился в неё, чувствуя, как острые края впиваются в кожу, словно напоминая о цене, которую я готов заплатить. "Что, если он скажет нет? Что, если весь этот бал, улыбки Анны, её лучистые взгляды – лишь игра для них, а для меня – бездонная пропасть?"