Алексей крикнул вдогонку:

— А кто ты, чтобы не позволять?

В дверях я столкнулся с Любавой. Порыв ветра, пахнущего дождём и прелой соломой, ворвался вслед за мной. Она поставила вёдра с парным молоком на землю так, что белые брызги упали. Прищурившись, будто разглядывала жука под сапогом, сказала:

— Барышня ищет. В картинной галерее. Говорит, рама сломалась на картине.

Картинная галерея тонула в полумраке. Свет из высоких окон падал полосами, как ножи, разрезая портреты на части. Анна стояла у изображения женщины в зелёном платье, её профиль сливался с картиной, будто она была его продолжением. Только когда я подошёл ближе, я заметил разницу: глаза смотрели не вдаль, а прямо в душу.

— Моя мама, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Умерла при родах. Отец велел повитухе спасти сына, а не её. Но сына не было… только я.

Я шагнул к следующему портрету. Та же улыбка, те же каштановые волосы.

— Моя бабушка Мария, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Дед забил насмерть после того, как она родила мою мать.

— В нашем роду все женщины — жертвы. Мы рождаемся, чтобы повторить их боль, — голос Анны дрожал, словно она читала заклинание. — Даже если рождается одна… — она обернулась, и в её глазах плескалось отчаяние, — она всё равно носит в себе вторую. Как эхо. Как проклятие. Мы — марионетки, танцующие под мелодию давней боли.

Я шёл вдоль стены, и портреты оживали хором теней: те же каштановые волосы, те же серые глаза. Пятнадцать женщин. Пятнадцать копий. Все умирали от насилия со стороны мужей.

То самое проклятие — девочки, обречённые повторять судьбу прародительницы. Пока душа не воссоединится с любимым. Но где этот любимый Алёны? Как разрушить проклятье?

За дверью гулко стукнули каблуки. Андрей вошёл, поправляя перстень с волками.

— Дорогая, — протянул он, и сладость в голосе напомнила мне запах гниющей груши. — Ты заблудилась среди своих двойников? — Его пальцы обвили талию Анны, впиваясь в ткань, будто в мягкое брюхо рыбы. — Плотнику пора осмотреть охотничий домик. Надеюсь, твой плотник надёжнее, чем предыдущий. Тот… исчез после ремонта. Надеюсь, вы не повторите его ошибок.

Анна вздрогнула, но кивнула. Перед тем как выйти, она бросила взгляд на портрет Алёны.

Я последовал за ним — на краю холста я разглядел едва заметные буквы:«Наши души будут искать друг друга сквозь время».

Пятнадцать пар глаз смотрели на меня, будто спрашивали:«Ты станешь тем, кто прервёт этот круг?».

Когда шаги затихли, я подошёл к окну. Дождь стучал по стёклам, а в кармане жгла вольная.

«Если я уйду, она станет ещё одной тенью на этих портретах».

— Не уйду, — прошептал я портрету Алёны. — Даже если мне придётся стать тенью.

В ответ где-то в глубине дома грохнула дверь, будто само проклятие смеялось над моими словами.

Глава 38. Отблески истины

Глава 38. Отблески истины

Максим.

Беседка, окутанная утренним туманом, напоминала призрачный корабль, плывущий сквозь молочную дымку. Анна стояла у витражного окна, её силуэт таял в переливах стекла — синего, как зимнее небо, и алого, словно застывшие капли вина. Пальцы скользили по холодному стеклу, оставляя узоры из пара — спирали, похожие на тайные письмена. За её спиной послышался скрип гравия — я замер на пороге, дыхание затаив, будто боясь спугнуть мираж. Солнечный луч, пробившись сквозь витраж, упал на её волосы, превратив их в сияющую корону из сотен мерцающих нитей.

— Вы видели, как иней превращает паутину в кружево? — спросила она, не оборачиваясь. Голос дрожал, как тонкая струна, задетая ветром. — Кормилица говорила, что это письма из мира духов... Каждая нить — слово, которое они не успели сказать.

Я шагнул ближе, и наше дыхание смешалось в облачке пара — её запах, ванили и тёплого воска свечей, обвил моё сознание. Рука непроизвольно потянулась к пряди её волос, запутавшейся в кружевном воротничке.

— А я думал, это просто вода замерзает, — прошептал я, но голос сорвался, выдавая ложь. Всё в ней заставляло верить в чудеса — в то, как ресницы отбрасывали тени в форме полумесяцев на щёки, как пульс бился в ямочке у основания шеи.

Она обернулась, и в её глазах вспыхнуло что-то, похожее на упрёк, но смягчённое улыбкой, дрожавшей на губах, как бабочка на краю цветка:

— Вы всегда так... — губы дрогнули, и фраза затерялась в тишине, наполненной шёпотом их сердец.

Я протянул руку, медленно, будто преодолевая невидимую преграду. Подушечки пальцев едва коснулись её щеки — холодной, как фарфор, но мгновенно согревшейся под моим прикосновением. Она замерла, глаза расширились, отражая тысячи искр света от витражей. Моя ладонь дрогнула, соскользнув на резной подоконник, где наши мизинцы почти соприкоснулись, разделённые толщиной в лист бумаги.

— Иногда лучше верить в чудеса, — прошептал я, глядя на её отражение в стекле, где их фигуры сливались в единый силуэт, словно старинный дуэтный портрет.

Она повернула ладонь кверху, приглашая, не решаясь назвать. Я коснулся её руки — сначала тыльной стороной пальцев, скользя вдоль линии запястья, где под кожей бился частый, как трель соловья, пульс. Пальцы сплелись сами собой, будто корни столетних деревьев, ищущие друг друга в темноте.

— А если чудеса... болезненны? — она вдохнула резко, когда мой большой палец провёл по её ладони, повторив тайный узор из снов.

— Тогда это не чудо, — я притянул её руку к груди, туда, где сердце выбивало ритм тревожный и ликующий. — Это...

Из дома донёсся визг, резкий, как удар кинжалом. Мы отпрянули друг от друга, но нить между нашими пальцами не порвалась — тонкая, невидимая, сотканная из дрожи взглядов и тепла, что осталось на местах прикосновений. Где-то упал лёд с крыши, разбив тишину хрустальным звоном, а в воздухе ещё витало невысказанное «люблю», застрявшее меж губ, как последний лепесток розы на краю пропасти.

Марья.

Я шла по коридору, неся поднос с посудой от графа, когда услышала приглушённый стон. Звук шёл из кладовой — низкой комнаты с запахом плесени и солёных огурцов. Руки мои задрожали, заставив фарфоровые чашки звякнуть, будто предупреждая об опасности. Я знала этот звук. Неделю назад слышала его из-за двери спальни жениха графини, когда тот «обучал» горничную Катю «манерам». Та девушка потом исчезла — сказали, сбежала с солдатом. Но я видела, как Андрей вытирал руки в саду, будто счищая с пальцев что-то липкое.

— Господи, дай сил, — прошептала я, прижимая к груди образок святой Параскевы. Подошла к двери, где сквозь щель пробивался тусклый свет.

Андрей прижал Любаву к стене, его перстень с волками впился в её бледную шею, оставляя багровые полосы. Девушка, вся в муке от рассыпавшегося мешка, напоминала перепачканного в снегу зайчонка.

— Ты пахнешь сеном и глупостью, — прошипел он, целуя её висок с преувеличенным чавканьем. Голос его звучал как скрип несмазанных колёс телеги. — Как думаешь, графу понравится, если я попрошу тебя в приданое? Ты будешь моей... игрушкой для дождливых дней.

Любава зажмурилась, сдерживая рыдания. Её пальцы судорожно цеплялись за мешковину, оставляя дыры:

— Ваша милость, я... я не чиста... Меня уже...

— Тем лучше, — он лизнул её щёку, оставляя мокрую полосу. Слюна блестела на её коже, как слизь улитки. — Грязных кукол ломать веселее.

Я вжалась в стену, чувствуя, как поднос выскальзывает из потных ладоней. В ушах зазвучал голос матери: «Служанка должна быть тише воды». Но тут Любава вскрикнула — высоко, по-детски, как когда-то кричала её младшая сестрёнка, застигнутая волками в лесу.

Дверь распахнулась с треском, сорвав петли. Андрей обернулся, не выпуская Любаву. В глазах его горели жёлтые искры, как у лесного хищника.

— Барин, вас требует граф. Срочно, — голос мой прозвучал металлически ровно, хотя внутри всё переворачивалось. Я поставила поднос на бочку с огурцами. Рассол забулькал, словно смеясь над нелепостью сцены.

— Скажи, я занят... воспитанием, — бросил он мне, поправляя жабо, запачканное мукой. Рука всё ещё сжимала бедро Любавы, пальцы впивались в плоть сквозь юбку.

Я сделала шаг вперёд. За моей спиной в коридоре заскрипели половицы — будто тени предков толкали меня в спину.

— Письмо. Из Петрополя. С печатью суда, — всё также ровно произнесла я. Письмо... То самое, о котором шептались в людской. Судья Петропольский будто бы копался в делах Темноградских.

Андрей побледнел, как призрак. Оттолкнул Любаву так, что та шлёпнулась на мешки, подняв облако муки.

— Ты... — он шагнул ко мне, но я не отступила. Вдруг за моей спиной грохнула дверь — в коридор вошёл Алексей с охапкой дров.

Жених выругался, поправил камзол и выбежал, оставив за собой шлейф духов с нотками гнилых яблок.

Любава сидела на полу, дрожа всем телом. Мука в её волосах смешалась со слезами, образуя серую пасту. Я опустилась рядом, обняв её за плечи:

— Дыши, глупая. Дыши.

— Он... он сказал... что если расскажу...

— Молчи. — Я прижала её голову к своему переднику, пахнущему хлебом и безопасностью. — Ничего не было. Поняла? Ветер дверь захлопнул, ты испугалась.

Где-то наверху грохнул ставень. Мы обе вздрогнули. Я поднялась, вытирая руки о передник: