Осколок гребня в моём кармане болезненно впился в ладонь, смешав кровь с молчаливым обещанием: Я обязательно вернусь к тебе. Даже если для этого мне придётся разобрать на винтики всю эту проклятую империю.

P.S.

Ночью граф что-то усердно писал в письме Петру. Я видел свет, льющийся из его окна, — жёлтый и колкий, словно гнойный нарыв. Пусть строит свои козни. У меня есть шестерёнки, выточенные из самой ненависти, чертежи, пропитанные её неповторимым запахом, и осколок гребня, который жжёт мой карман, напоминая о том, что даже в самом прочном механизме всегда найдётся своё слабое звено.

А ещё — её взгляд, полный надежды, когда она повторила за мной: «Вы… как огонь».

Ведь огонь не только сжигает дотла. Он плавит металл, чтобы ковать из него нечто совершенно новое. И я точно знаю: чтобы переплавить цепи этого прогнившего мира, порой просто необходимо сжечь себя дотла.

Глава 41. Зеркала и шестерни

Глава 41. Зеркала и шестерни

Второй день в Петербурге забрезжил лошадиным дыханием и запахом свежего сена. Я возился в стойлах, отгоняя тревожные мысли о подарках: вот эта деталь — с ноготь, та — с грецкий орех, а вон та, филигранная, позолоченная, должна связать их в единое целое, чтобы…

Под подкладкой куртки, словно притаившаяся змея, лежал он — теодолит из далёкого 2326 года, выуженный из объятий болотной аномалии перед самым отъездом к Петру. Его корпус, сотканный из адаптивных наноматериалов, пульсировал жизнью, готовый самовосстановиться, изменить форму, обретая устойчивость даже в невесомости, и поглотить любую вибрацию. Он умел прозревать толщу земли, обнажая взору подземные реки и сокрытые клады, и вычерчивал в воздухе голографические карты, от которых разум пьянел, теряя ориентацию. Что, если император узрит в этом дьявольское колдовство? Или, что ещё хуже, поинтересуется, откуда у заурядного механика такие невиданные диковины?

— Механик? — Голос стражника, грубый, как скрип телеги, вырвал меня из плена раздумий. Два солдата в лазурных мундирах заполнили дверной проём. — Ошибочка вышла. Вам в гостевые покои.

Ни тени извинений. Лишь короткий приказ.

Гостевые покои оказались просторным залом, где потолок терялся где-то в трёх человеческих ростах над головой. Напротив входа — зеркало в раме из эбенового дерева, столь необъятное, что я видел в нём не одно, а сразу три своих отражения: механик, перепачканный грязью и соломой; механик, растерянный и испуганный; и механик, облачённый в новый камзол цвета бордо, источавший аромат крахмала и чужой, непривычной роскоши. К одежде прилагалась лаконичная записка: «Чистый вид — залог милости императора».

Я коснулся рукава. Ткань зашелестела, словно крылья ночной бабочки. Теодолит жёг бок сквозь ткань, словно раскалённый уголь.

— Максим?

Голос Анны обжёг слух, заставив меня обернуться столь резко, что в шее хрустнуло. Она стояла на пороге, сотканная из лунного света и серебряных нитей платья.

— Вы… — она прикрыла рот ладонью, не в силах сдержать смех. — Вы выглядите, как настоящий французский маркиз.

— А вы — как та самая свеча, что рассеивает тьму, — выпалил я, и тут же пожалел о своей дерзости. Но она лишь улыбнулась.

— Отец на аудиенции у Петра. Говорит, император весь день в кузнице, выковывает какую-то новую реформу.

Мы плели кружева пустых разговоров: о том, что вчерашний суп был непомерно солёным, как предательски скрипят половицы в коридоре, как пахнет Петербург — морозным ветром и дымом из печных труб. Я задержал её руку в своей чуть дольше, чем позволяла пристойность, но она не одёрнула её.

— Что это у вас? — Она указала на подозрительную выпуклость в кармане моего камзола.

— Инструмент… для измерений, — пробормотал я, инстинктивно пятясь назад, но было слишком поздно.

Теодолит, словно живое существо, вдруг ожил, издав тихое жужжание и спроецировав в воздух голограмму зала с мерцающими зелёными линиями, отмечающими каждую трещину в стенах. Анна ахнула, поражённая увиденным:

— Это магия?

— Наука! — выпалил я, судорожно пытаясь выключить устройство, сжимая пальцами кнопки. — Просто… очень продвинутая.

— Как у Архимеда? — В её глазах плясали лукавые огоньки.

— Да, — солгал я, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Он помогает строить города.

Граф застал нас у камина, в тот момент, когда я пытался показать Анне, как тень от вилки на стене может изобразить профиль Петра.

— Ужинать, — бросил он, но в его голосе я уловил едва заметную нотку… одобрения?

Стол, словно скатерть-самобранка, ломился от изысканных блюд, но граф ел с механической отстранённостью автомата: отрезал кусок, жевал, глотал. Ни вкуса, ни удовольствия.

— Завтра бал, — объявил он, резко стукнув ножом о хрустальный бокал. — Пётр объявит нечто важное.

— Ваше сиятельство, а подарок… — робко начал я.

— Готов? — Он вперил в меня взгляд, пронизывающий насквозь, словно пытался прочитать мои мысли, увидеть чертежи сквозь черепную коробку.

— Механический орёл. Взмах крыльев запускает шестерёнки, которые...

— Достаточно, — оборвал меня граф, резко поднимаясь из-за стола. — Завтра всё решится.

Он покинул комнату, оставив после себя лишь терпкий аромат дорогого вина и густое облако недосказанности.

Провожая Анну до её покоев, я следовал так близко, что наши тени, танцуя на стенах, сплетались в единый, причудливый силуэт. Внезапно, словно пробудившись от дремы, теодолит в моём кармане ожил. Стена вспыхнула призрачным светом, являя голографическую проекцию Петербурга – трехмерную карту, где каждая улица, каждый дом дышали потенциалом: здесь – возвести, там – разрушить. Анна замерла, её лицо – маска изумления и благоговения. В груди моей разлился ледяной ужас. Я отчаянно пытался усмирить взбесившееся устройство, но оно, словно одержимое, продолжало выплескивать тайны: подземные реки, скрытые в утробе города, руины древних храмов, погребенные в толще грунта.

— Это… наш город? — прошептала Анна, словно боясь нарушить хрупкое волшебство, коснувшись рукой мерцающей голограммы.

— Наш, — выдохнул я, стиснув зубы и отчаянно нащупывая скрытые кнопки.

Наконец, с тихим шипением, устройство умолкло, оставив в воздухе тонкий, обжигающий запах озона. Анна смотрела на меня с тревогой в глазах, в которых плескалось недоверие и страх.

— Ты боишься, что Пётр воспримет это, как колдовство?

Ее вопрос повис в воздухе, подобно тому самому озону, обжигая своей очевидностью. В голове заметались мысли, одна безумнее другой. Как объяснить ей, что это не колдовство, а плод кропотливых трудов, сплав науки и инженерной мысли, направленный на благо города? Но как доказать это той, кто воспитан в мире, где чудеса соседствуют с суевериями?

— Боюсь не Петра, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее, — а того, что эти знания могут попасть не в те руки. Петербург — город тайн, Анна. И некоторые из них лучше оставить погребенными.

Я видел, как в ее глазах мелькнула тень сомнения, как боролись в ней любопытство и осторожность. Она была умна, Анна, и прекрасно понимала, что увиденное сегодня перевернет ее представление о мире.

— Ты думаешь, кто-то хочет использовать это во вред городу? — тихо спросила она, отводя взгляд от места, где только что мерцала голограмма.

— Я не знаю, — ответил я, чувствуя, как в груди поднимается волна отчаяния. — Но я и не могу быть уверен, что этого не захотят сделать.

— Я уверена, ты придешь к правильному решению, — прошептала она, и, словно бабочка, упорхнула за дверь, оставив на моей щеке невесомый поцелуй.

Я остался стоять в коридоре, не в силах пошевелиться, пока звук её шагов не растворился в окружающей тишине. В кармане томилась шпилька для волос — сегодня я починил её, добавив крошечную пружинку, чтобы она лучше держалась в причёске. Пустяк, но мне хотелось сделать ей приятное.

На обратном пути, проходя мимо зеркала в коридоре, я увидел в нём не одного, а сразу трёх мужчин: один улыбался, словно безумец, второй судорожно сжимал в руке теодолит, третий же держал руку на сердце, словно пытаясь унять его бешеный стук. И все трое были мной.

Перед сном я завёл механического орла. Шестерёнки отозвались тихой, мелодичной песней, крылья взметнулись вверх, и в их мерном движении угадывалось что-то до боли знакомое — ритм её шагов, лёгкий поворот головы, тихий смех. Теодолит же лежал на столе, загадочно мерцая символами, показывая, что он готов к работе. «Пётр строит новую Россию, — думал я, глядя на него. — Но, если он увидит это… станет ли она лучше? Или это знание сожжёт его, как сожгло меня?»

За окном завывал пронизывающий ветер с Финского залива, а я гадал, сколько зёрен в песочных часах отделяют нас от далёкого 2326 года. И самое главное — кто перевернёт эти часы, когда придёт время.

Глава 42. Бал и тени будущего

Глава 42. Бал и тени будущего

Бальный зал сверкал, как оправа для бриллианта. Хрустальные люстры, подвешенные к потолку, усыпанному фресками с ангелами и драконами, рассыпали по стенам блики, превращая комнату в гигантский калейдоскоп. Паркет, отполированный до зеркального блеска, отражал шлейфы дамских платьев — алых, изумрудных, сапфировых. На столах, покрытых кружевными скатертями, высились пирамиды из засахаренных ананасов, серебряные блюда с фазанами в перьях, фонтаны, извергавшие вместо воды шампанское. Воздух гудел от смеха, звона бокалов и скрипичных трелей, переплетающихся с запахом жасмина и горячего воска.