– Хор-р-рошо, – пророкотал Колода, – будем кашу горячую есть.

– И малец в придачу. – Оглобля принялся носить мешки в дом. – Помощник. Кашевар-то наш слепой.

– Ну что ж, браток, здоро́во, – сказал Колода, беря руку Николаши и пожимая ее.

Николаша почувствовал, как защипало в невидящих глазах. В родной деревне мужики с ним никогда за руку не здоровались – брезговали, у купца работники сначала считали его ниже себя, потом начали кланяться, как будущему хозяину, но руки опять же не протягивали.

– Заходи в дом, обвыкайся, начинай хозяйничать.

Наступила зима.

– Хорошо-то как в лесу, – говорил Митя, – налюбоваться не могу. Снег огоньками горит, как камнями самоцветными.

На белом пушистом одеяле тут и там появлялись следы.

– Ты, Митя, следы различай, – учил мальчика Колода, – вот два длинных отпечатка спереди и два коротких сзади. Сразу видно – заяц бежал. А это лисий след. Если увидишь вроде как собачью лапу, но крупнее, берегись, по сторонам оглядывайся, потому как волк рядом.

Утром, лишь только скудный зимний рассвет проникал в окошко, Оглобля с Колодой отправлялись рубить лес. Стук их топоров разносился далеко. Митя выбегал за дверь и слышал: тюк-тюк.

– Трудятся дяди, – говорил мальчик, – и нам негоже без дела сидеть.

Бездельничать было некогда. За водой ходили к Громовому роднику, бьющему из-под корней старого дуба. Колода рассказывал, что раньше никакого источника и в помине не было. Но однажды во время сильной грозы в дуб ударила молния, ее отметина до сих пор видна на коре, и появился родничок. По пути за водой Митя любовался на всяких зверушек. То, распушив хвост по стволу ели, взметнется белка, то заяц-беляк мелькнет за кустом, а следом за ним огоньком пыхнет лисица, или косуля проскачет по рыхлому снегу, утопая в нем по самое брюшко. Деревья, словно яблоками, увешаны красногрудыми снегирями, где-то выбивает дробь дятел, насвистывают зимние напевы хохлатые свиристели, дрозды сидят на рябинах.

– Красота какая, тятя! – восклицал Митя, вертя головой. – Вот жалко, что ты не видишь.

Путь с ведрами, полными ледяной воды, поначалу был для Николаши настоящим испытанием. Не раз он оступался, падал, опрокидывая на себя воду, и возвращался в избушку с заиндевевшими усами и бородой и в колом стоявшей одежде. Постепенно Николаша изучил дорогу, ему уже не приходилось ходить за водой по нескольку раз за день.

– Тятя, ты как будто с глазами, – удивлялся Митя, – и не спотыкнешься.

– Привыкать надо, деточка, – вздыхал Николаша, – без дела нельзя сидеть.

Потом принимались за уборку: талой снеговой водой мыли чугунки, плошки и ложки, перетряхивали соломенную подстилку и одеяла, в конце недели устраивали постирушку, чистые рубахи и порты развешивали на кустах. Печь растапливали во второй половине дня. Николаша насыпал в чугунок с кипящей водой крупу, крошил лучку, наливал масло и ставил в печь. Через некоторое время Митя начинал втягивать воздух носом.

– Ох, как пахнет, – говорил он, – не готово ли, тятя?

– Сейчас глянем. – Николаша ухватом вытаскивал чугунок. – Покраснела? – спрашивал он Митю.

– Не-а, – разочарованно говорил мальчик, – пускай еще немного постоит, упреет.

Но только к приходу уставших дровосеков каша упревала до красноватой корочки.

Оглобля с Колодой снимали полушубки, стаскивали насквозь пропотевшие рубахи, переодевались в сухое. Николаша ставил чугунок на стол, Митя раскладывал ложки.

– Это тебе, дядя Оглобля, это тебе, дядя Колода.

– Яковом меня зовут, – в который раз напоминал Оглобля, а Колода, которого звали Трифон, усмехался и зачерпывал кашу.

Частенько дровосеки приносили зайца или куропатку, тогда на следующий день ели мясные щи. Квашеная капуста стояла в бочке в сенях, там же были и огурцы. Житье в лесной избушке было сытное и теплое. Оглобля с Колодой привозили в санях напиленные кругляши, Николаша приспособился колоть их, Митя складывал дрова в поленницу. Когда набиралось достаточно дров, их грузили в сани, и Оглобля уезжал к заказчику. Назад возвращался всегда с подарками. Митя непременно получал леденец или пряник, которые принимал с горящими от радости глазами. Однажды Оглобля привез ворох одежды.

– Скидывай свою рвань, – велел он и протянул мальчугану шубенку, валенки, шапку.

Николаша получил зипун и сапоги. Вещи были ношеные, но крепкие, добротные.

После ужина каждый занимался своим делом. Оглобля забирался на печь и начинал насвистывать носом.

– Сверчка пересвистит, – говорил Колода, поглядывая на товарища. – И сколько человек спать может.

– Да я и не сплю, – тут же доносилось с печки, – так просто, кемарю.

Свечи жалели, в черепок наливали масло, вставляли фитилек, и огонек коптушки освещал дом. Углы наполнялись густым непроницаемым мраком. И когда Колода начинал свои рассказы о домовых, леших и русалках, Митя, несмотря на то что изба была жарко натоплена, чувствовал холод на спине. За окошком порой слышалось похрапывание, а утром на снегу обнаруживали следы лося.

* * *

Зима прошла быстро. Солнце подтопило снег, он покрылся тонкой корочкой, следы зверей пропали.

– Теплом дохнуло, – сказал однажды Оглобля, – пора домой возвращаться. Скоро пахать, сеять.

– Дядя Оглобля, а вы с дядей Колодой нарочно такой огромный домище выстроили? – спросил Митя. – В нем полдеревни разместить можно.

Колода крякнул, намотал кучерявую прядь волос на палец, еще раз крякнул. Николаше почудилось, что сейчас он скажет, подобно Оглобле: «Не Колода я, а Трифон».

Но тот ответил по-другому.

– Мы этот дом не строили, Митяй. Мы обычные люди, разве вдвоем могли бы такую крепость осилить? Ты глянь, бревна какие толстые, в лапу сложенные1, изба пять раз по сто лет простоит, вреда ей никакого не будет. И полы настелены, как у барина в хоромах. Мы бы себе слепили избушку – печка да топчан, а большего нам и не надо.

– Кто же тогда строил? – не унимается Митя.

– Жили-были в одной деревне, в какой не знаю, а врать не умею, три парня. В старину про таких говорили – богатыри. Но у богатырей сердца добрые, они всегда сирот, убогих защищают, эти же сердца имели черные. В драках первыми были. Обязательно кого-нибудь покалечат. С одного удара быка валили. С ними связываться боялись. Плечи – косая сажень, грудь колесом, а в голове, видать, одна мякина. В поле работать парням не хотелось, решили они промышлять разбоем. Собрались под калиновым мосточком, обсуждают, как им дальше быть. На свою беду, мимо шел путник с котомочкой за плечами, они его схватили и ножом в грудь ударили, да поживиться нечем было: в котомке лишь кусок хлеба лежал. Тело в ручей бросили. А как свершили злое дело, поначалу испугались, думали, сейчас над ними гром небесный грянет и поразит их. Но ничего такого не произошло, зато появился человек. Вроде на дороге никого не было, а он тут как тут. Глаза у него такие, что заглянуть в них боязно.

«Что приуныли, молодцы, или испугались?» – смеется он.

Наши-то ребята и вправду струсили.

«Вы будто баба, что мыша увидела, – скривил губы незнакомец, – только что не визжите со страху. Да не тряситесь вы как листья осиновые, я вас не выдам, наоборот, помогу».

Дурни, а как их еще назвать, сели на траву, еще влажную от пролитой невинной крови, рты раскрыли и слушают.

«Перво-наперво, – учит их незнакомец, – нужно крещеные имена забыть, потом со мной договор заключить, вы мне – свои души, я вам – удачу и силу немереную».

Тут парни догадались, что незнакомец их обманывает.

«Куда ж нам еще силы, – расхохотался один, – я тебя сейчас заломаю».

Он схватил незнакомца, а тот, не гляди что худой и костистый, отбросил парня от себя, как пушинку. Кинулись на него все трое. Он их играючи раскидал и посмеивается.

«Откуда у тебя сила такая?» – спрашивают парни.

«И у вас такая же будет, – обещает незнакомец, – но прежде заключите со мной договор. Я вам силу, вы мне – души. Они вам все равно ни к чему».

Глупые парни и согласились. Незнакомец достал из своей кожаной сумки перо, бумагу, чернильницу, быстро и ловко написал договор, парни обмакнули пальцы в кровь только что загубленного ими человека и поставили отпечатки на бумаге.

Один из способов соединения бревен по углам деревянного сруба, когда концы бревен не выступают по краям, называется соединением «в лапу».

«Кто ты будешь, благодетель?»

«Да вы ж меня знаете, в церковь хоть редко, но ходили, там меня и видели, жалели. Еще предостеречь вас хочу, молодцы, бойтесь свиного рыла».

Незнакомец, договорив эти слова, исчез, только ветер по траве пробежал. Дурни долго голову ломали, как это они в церкви незнакомца видели, и вспомнили: в сцене Страшного суда нечистый с точно такой же хитрой рожей шевелил кочергой поленья под котлом с кипящей смолой. Поняли парни, кому свои души продали, но не испугались, а стали друг перед другом силой бахвалиться. В родную деревню не вернулись. Поставили в лесу избу, вековые дубы с корнем выворачивали. Начали своим поганым ремеслом заниматься, грабили, убивали. На них крестьяне с вилами, кольями выходили, солдаты поймать пытались, но они словно заговоренные были. И впрямь нечистый этим разбойникам помогал. В болото их раз загнали, там и с проводником не пройдешь, а они шлеп-шлеп по кочкам – и сбежали. В кольцо брали – мышь бы не выскользнула, а они, как вода сквозь пальцы, просочились.