– Знаю, Коленька. Плечико я ему вправила, вывихнуто было, теперь кровь надо остановить, не то истечет весь.

– Так чего ждешь?

– Травы мне нужны, они в этом лесу растут.

– Ох, Агашка, можно ли тебе доверять! Изведешь Митеньку.

– Зачем так плохо обо мне думаешь? Разве не я тебя спасла?

– Так сходи и принеси что надо, чего медлишь.

– Ты ж только ослеп, а со слухом у тебя вроде все в порядке, – усмехнулась Агашка. – Слышишь, цепь брякает? На цепи я с ошейником сижу, как собака. Цепь длинная, во двор выхожу, а дальше – нет. Но здесь поблизости нужные мне травы не растут. Так что иди, миленький, в лес, я тебе аукать буду, на мой голос возвратишься. Поторапливайся, Коля, плохо твоему мальчику.

Трижды ходил Николаша в лес и приносил охапки, но лишь на третий раз из вороха травы Агашка выбрала нужную. Она промыла Мите раны, положила на них листочки, остановила кровь.

– Чего он молчит, – заволновался Николаша, – без чувств, что ли?

– Спит, – объяснила Агашка, – это хорошо, сейчас для него сон – лучшее лекарство. Потом я его отварчиком попою. Ты не переживай, раны у него не глубокие, испугался больше. На тебя похож. Сын, что ли?

– Какой там сын, – махнул рукой Николаша. – Просто мальчик, горе с ним вместе мыкаем. А дороже сына он мне стал.

Агашка усмехнулась.

– Поешь, Коля, – пригласила она гостя, – у меня похлебка готова.

– Не хочу, пусть Митя поест.

– Всем хватит, и тебе, и Мите твоему, и мне. Добрые люди полмешка пшена здесь оставили, я его варю, а то с голоду бы померла давно. Только хлеба не пекла. Есть ржи немного, на крайний случай берегу.

– Ничего, я привычный.

Николаша зачерпнул ложкой варево, цепь опять брякнула.

– Агашка, кто ж тебя привязал? Ты ж человек, а не пес, чтобы дом сторожить.

– Сейчас все я тебе расскажу, миленький. Ты похлебку кушай, а сам слушай. Расскажу, что со мной случилось, когда я ушла от купца. Из лавки после разговора с тобой выскочила, как в тумане блудила, где была, что делала – не помню. Узел со своими пожитками где-то оставила. Домов в городе много, а ни в одном меня не ждали. Ходила я по улицам дотемна, в окна заглядывала, смотрела, как люди в теплых комнатах чай пьют, смеются, разговаривают, – хорошо им, уютно. Хотела было к кому в услужение наняться или переночевать напроситься – прогнали. Очнулась на мосту: река замерзшая, ночь, звезды светят, холодно. И так одиноко мне стало, оперлась я на перила моста и заплакала в голос.

«Сдурела, что ли, девка? Иль жизнь тебе не мила?» – кто-то схватил меня за руку.

Оглянулась – стоит передо мною мужичок, не старый, но уже и не молодой. И как же я рада была живую душу увидеть! Заплакала пуще прежнего, а он похлопал меня по плечу и сказал: «Будет, будет, хорошая».

Вот, Коля, хорошей назвал. Я слова такого сроду не слыхала. Купец в грош не ставил, слуги, которых я во время болезней выхаживала, вслед плевались, да и Катюша – вроде любила меня, но ведь только о себе и думала. Привязал меня Григорий Федотович, так того мужичка звали, ласковым словом крепче каната. Позаботился обо мне, пристроил к старухе угол снимать. Посадил меня на паперти милостыню просить. Постыло было мне, здоровой и крепкой, руку за копейками протягивать. И ругали меня, и попрекали, другие нищие били, пытаясь с места согнать. А я все терпела. Не смела Григорию Федотовичу перечить. Боязно мне было. С восьми лет я в доме купца, сама по себе никогда не жила, и с чего начать, не знала. Да и привыкла каждый день на церковный порог усаживаться. Иной раз и метель, и дождь, а для меня – благодать. Колокола звонят, люди крестятся, старушки с узелками идут, ребятишки нарядные смеются. Сам Григорий Федотович из деревни раз в месяц только в город и наезжал. Ох и ждала я его приезда, все думала, вдруг он опять меня «хорошей» назовет. На себя даже копеечку боялась потратить, впроголодь жила, лишь бы ему, родимому, денежки отдать, чтоб он меня похвалил.

Время шло. Этой зимой возле церкви, где я сидела на паперти, остановился свадебный поезд. Вышла невеста в белом подвенечном платье, кружевном, как морозец на стекле, черные волосы спрятаны под прозрачную фату. Красота необыкновенная. Глаза сияют, щеки румяные, на плечи легкая шубка накинута. Катюша! Обрадовалась я, когда ее увидела. Сколько всего пережила, передумала, плохое позабыла. А жених у Катюши щеголь, сразу видно, не из купцов, усики тоненькие закручены, и он их так рукой в белой перчатке приглаживает, будто на купцовы денежки острит. Такому любое наследство по плечу, все промотает. Катя меня тоже сразу узнала. Я к ней было подалась, а она оттопырила презрительно губку, жениху сказала: «Подай этой» – и мимо прошла. И платье кружевное ручкой придержала, чтобы подол об мои лохмотья не испачкать.

Вот, Коля, я «этой» стала. На руках ее баюкала, на ночь волосы расчесывала, косу заплетала, сказочки рассказывала, девичьи секреты хранила. Заслужила благодарность! И так мне гадко стало, что впору в голос взвыть. Что же, думаю, я, молодая, здоровая, не калека, и милостыню прошу. У меня в деревне тетка живет, пойду к ней, буду работать, ни от кого подачки ждать не стану. Григорий Федотович приехал, я ему свои мысли рассказала. Он сначала вроде рассердился, потом подобрел, мне, говорит, тоже в ту сторону идти надо, я тебя провожу. Я ему верила, плохого не ждала. Привел меня на эту заимку и на цепь посадил, ошейник замкнул, ключ себе в карман сунул. Да еще смеялся: «Охраняй, Агашка, избу. Если что не так, гавкай во весь голос, моя деревня недалеко стоит, я услышу и мигом прибегу». Страшный он человек, Коля. С виду-то завалящий и вроде как дурачок, но злобы и хитрости в нем – ничем не измерить.

– Когда он назад будет?

– Редко он приходит. На позатой неделе был. Луку мне принес, масла постного, мучки ржаной. Травы накосил. В бочку воды наносил, а она уже протухла, такую и пью. Теперь, может, месяц не появится, может, меньше. Вот такова моя история. Сколько я в одиночестве о жизни своей прежней передумала – не рассказать. Много я неправедного сделала. Искупить бы свою вину, но, чувствую, уже не успею. Долго я на этой цепи не выдержу.

Увидев, что Николаша от усталости едва не засыпает за столом, Агашка уложила его на лавку, сама вышла во двор, села на крылечко и долго смотрела на лес, постепенно тонувший в сумерках. Над полянкой появились звезды, месяц уселся на макушке ели. Агашка зябко повела плечами и вернулась в дом.

* * *

Митя поправлялся быстро.

– Тетя Агаша, – говорил он, – давай я тебе пособлять буду.

– Светлая твоя головушка, – улыбалась Агашка и гладила мальчика по льняным кудрям. – Что ж ты синеглазый такой?

– Мамка говорит, что весь в тятю.

– Сама вижу. Эх, перепутались ваши пути-дорожки. Шагаете по одной, а думаете, что по разным, – непонятно заговорила Агашка. – Могла бы я кое-что прояснить, да всему свое время.

Не один раз Николаша пробовал разбить цепь, стуча по ней камнем.

– Был бы я зрячий, справился бы, – говорил он.

– Крепкая она, – отвечала Агашка, – разбойники ее для себя ковали, простому человеку эту цепь не разорвать, ключик нужен.

Митя с Николашей опять ходили за водой к Громовому ручью, достали из-под печки пилу и топор, начали готовить дрова. Агашка весь день проводила в избе, часто пела грустные песни.

Когда Николаша вечером укладывался спать, он чувствовал, что на слепые глаза ложится что-то влажное и пахучее, отчего уходили боль и резь.

– Одного не пойму, Агашка, за какой надобностью тебя здесь оставили? Ведь не для того, чтоб заимку от чужих людей охранять? Она для всех: кто забредет сюда, тот в ней и переночует.

– Эх, Коля. Однажды заболел у Григория Федотовича зуб, я ему помогла, в другой раз пожаловался, что ухо стреляет, сделала ему примочку, прошло. Потом приехал, говорит, спать не могу. И опять я расстаралась, приготовила сонный настой. С тех пор так и повелось. Говорила уже, что траву Григорий Федотович накосил. Я ее просушила, в стожок собрала. Теперь в ступке перетираю, делаю сборы разные, сонные, для смягчения злых сердец. Приходит Григорий Федотович и хвастается, кого он моими сборами опоил и сколько денег у сонных людей украл. Ездит он по постоялым дворам. Вид у него как у дурачка деревенского, никто от него плохого не ждет. Но не прост Григорий Федотович, ох не прост. А в последний раз велел приготовить сбор из приворотных трав. На лицо он дурной, нравом нехороший, видать, никто за него замуж идти не хочет. Вот и решил, что я ему в дурном деле помогу. Я и приготовила, вот, в мешочек насыпала. Да травка-то обычная, мягкая муравка, что у порога растет. Не буду больше в злых делах помощницей. А там что хочет, то со мной пусть и делает.

– Эх, Агашка, Агашка, что ж судьба тебя невзлюбила! – сказал Николаша.

– А я не жалуюсь, Коля. Вот тебя нежданно-негаданно повстречала. Я о тебе забочусь, ты обо мне. Большего и не надо. Тепло теперь у меня на сердце, спокойно.

* * *

– Завтра в путь отправляйтесь, – сказала однажды Агашка. – Не надо вам здесь оставаться. Не ровен час этому извергу на глаза попадетесь. Придет он скоро, сердце мое чует.

– Мы без тебя не пойдем, – сказал Николаша. – Сам заставлю этого негодника цепь отпереть.

– Тебе, Коля, сыночка спасать надо, а не об Агашке думать. Я свою тропинку отшагала. А у вас с Митей путь длинный.