– Огонь. – Он поднял на Марту глаза. – И вы. Люди. Глина. Земля. – Он провёл под рисунком ровную черту. – Шесть материй, которые всегда сосуществовали рядом и редко перекрещивались. – В его тёмных глазах появились крошечные огоньки, и Марта вновь уловила укор. Так смотрела на неё Зейнеп после перехода на ту сторону – как на виновную.

Однако старик не высказал никакого упрёка. Он спокойно продолжал:

– Ты видела уже скогср. Духов леса.

– Ну, получается, что и сьор с бергсрами я тоже видела. Духов воды и камня, – сказала Марта. Она уже порядком подустала от этих сказок: и Майя, и Зейнеп рассказали достаточно. Единственное, что интересовало её, – это Цабран. И ей хотелось торопить старика с его мифами.

– Да и ифритов, – улыбнулся Ахвал.

– Тебя ведь на самом деле зовут Агарес? – спросила она. – Это ты изображён на барельефе главного корпуса?

– Я. – Старик откинулся на спинку скамейки.

– То есть ифриты не все злые, так?

– Выходит, что так.

– А чем же ты питаешься, если не человеческой болью? Майка говорила про вас такое… а ещё она говорила, что лес с огнём никогда не объединится, а вы вон с Зейнеп не разлей вода…

– Не всё знает твоя подруга. Далеко не всё. Юна она слишком.

– Так расскажи мне! – Марта повысила голос. – Только не сказки эти про духов – знаю, знаю, верю! Расскажи мне, откуда у меня брат? И что это за мир, в котором он живёт?

– Тут по порядку надо. – Старик стёр свои рисунки, подняв облачко пыли. – У всего есть начало своё. И у мира нашего есть начало. Оно – там. Всё, что происходит здесь, есть лишь отображение. Всё, что кажется здесь, там – не кажется. Здание отбрасывает облик свой на землю. Человек в воде отражается. Наш мир – тень того, изначального.

– И это я там почувствовала, хорошо так поняла. То есть мы всего лишь чьи-то копии? – спросила Марта. – И где-то там живёт такая же, как я, девочка, и это она решает, что делать, куда бежать, что есть и когда спать, а я лишь повторяю за ней, как кукла-марионетка?

– Нет, – Ахвал покачал головой, – не так всё просто и буквально. Разные люди и духи обитают что тут, что там. Многого я и сам не ведаю. Небольшие жизни все походят друг на друга. Люди схожи с каплями дождя, что бегут по стеклу: одна от другой неотличима. Там, думаю я, живут подобные подругам твоим сёстры Мишаевы и другие люди, подобные знакомым и друзьям твоим. Но тебя это не касается. Ты одна.

Марта вжалась в скамейку, в животе заурчало.

– События большие там всегда имеют отклик тут, – говорил старик, – если начнётся там война – то случится она и в этом мире. Если возникнет по ту сторону неизлечимая болезнь, то придёт она так или иначе сюда. Но и хорошее совпадает тоже.

– Почему я такая одна? – перебила девочка.

– Марта, – Ахвал поморщился, – ты не совсем человек. Лишь скогсры могут сочетаться с людьми браком, ибо рождаются у них только девочки. Остальные материи держат себя в чистоте. Огонь сожжёт дерево. Воду нельзя мешать с камнем. Воздух… не соединишь с глиной. Но твоим родителям это удалось. Ничего не знаю я, предполагать только могу. Но один из них – человек, другой – марид. Джинн воздуха. Браки такие не просто запрещены – они невозможны. Не знаю, что сделали они, чтобы быть вместе. Но цена невозможного всегда огромна.

– Точно! – спохватилась Марта. – Мне же Цабран это говорил!

Это всегда было в ней. Воздух – холодный, горячий, свежий – был ей другом. Ленивая духота в летний день сменялась спасительным ветерком от мысли: «Вот бы сейчас подуло». Осенние порывы, вонзающие иглы ливня в лицо, утешались, успокаивались, стоило ей выйти на улицу. А метель зимой заходилась в протяжном своём нытье, только когда Марта сидела на подоконнике, в тепле и уюте настольной лампы, с книжкой и чашкой чая. В детстве она играла в игру: представляла, что управляет потоками снежинок, которые кружились за окном. Она могла долго всматриваться в них, и через какое-то время казалось, что они вьются в косице ею придуманного танца.

– Я полумарид, как и брат, – сказала она спокойно, – логично.

– Это ещё не всё, что ты должна знать. – Старик вновь посмотрел на неё. – Миры, тот и этот, существуют параллельно. И ходу туда или обратно нет. Если ты рождён тут – ты всю жизнь проживёшь тут. Если там – то только там.

– Но как же…

– Только близнецы от смешанного союза могут открыть проход, Марта. Каждый раз, когда открывается разлом, связь между мирами нарушается. Близнец, живущий здесь, причиняет зло – большое или малое – миру по ту сторону; близнец, живущий там, – разрушительную силу по эту сторону имеет.

2

Он услышал, как что-то зашуршало в траве возле сарая с садовыми инструментами, а вскоре и увидел, как к покосившейся двери чулана бегут ящерицы.

Балам довольно смотрел, как они, напрыгивая друг на друга, образовывают живой холм. Холм поднимался выше и выше, пока наконец не собрался в женщину в тёмных очках и зелёной шляпе.

– Балам.

– Почему так долго? Ты принесла книгу? – Он не откликнулся на приветствие.

Ламия попыталась сунуть руку в карман юбки, но пошатнулась. Со второй попытки ей это удалось. Она протянула ему брошюру, скатанную в трубочку и перевязанную двумя тесёмками.

– Это точно она? – он смотрел с сомнением.

– Разверни, – сказала Ламия, – это она. Другой у нас нет. Моя сестра, Селенит, ходила за ней в чертоги Чатыр-Дага. Я сама не знала, где она.

– Допустим. – Он убрал свиток в карман джинсов, не разворачивая. – Я о другом хотел поговорить. Кажется, я сказал тебе, что отдам ребёнка или двух после того, как ты принесёшь мне әфсенүләр китабы. Почему ты ослушалась меня?

Бергсра молчала, её била крупная дрожь. Он видел, что из-под очков у неё текут две тёмные струйки. Это были не слёзы. Кровь.

– Я думала, никого не будет, никто не узнает, – бергсра говорила тихо, но голос её был полон ярости. – Ахвал напал на меня.

– Ахвал, говоришь… узнал он тебя? – Он почувствовал, как холод продирается сквозь языки пламени, еле сдерживаемые человеческим обликом. Страх? Неужели он всё ещё боится старика?

Ламия сняла очки. На месте глаз были чёрные провалы.

– О да. Он меня узнал. Не сомневайся. Это уже второе его нападение, Балам. Сегодня я еле ушла. Он охраняет этот лагерь и скоро придёт за тобой, будь уверен. Он всегда за тобой приходит. Мы оба это знаем.

– На этот раз мы ещё посмотрим. – Он прикоснулся к свитку в кармане. – Ребрикова была моей добычей.

– Я почуяла, что ты пил из неё силы, – сказала бергсра и вдруг осела на землю. – Старик обвешал детей смарагдами и лишил меня глаз.

– Вот сейчас мы и проверим, ту ли книгу ты принесла мне. – Он оскалился. – Встань сюда и обратись в камень, Ламия.

Бергсра с усилием поднялась. Тело её увеличилось в объёме и посерело, она стала похожа на памятник самой себе. Очки она так и держала в руке, а на месте глаз статуи зияли дыры – словно скульптор не закончил свою работу.

Он снял тесёмки с брошюры и расправил на ладонях. Страницы, которые долгое время были свёрнутыми, не слушались.

Он помнил это заклинание почти наизусть. Но всё же листал әфсенүләр китабы. Нужно было проверить, нужно было убедиться, что эта старая плутовка не врёт.

На ней и проверим, сказал слуга, всё это время стоявший поодаль.

Да, на ней и проверим, согласился он, не отрывая взгляда от книги.

Наконец он нашёл. Заклинание было посередине брошюры – на странице поблёскивали маленькие железные скобы, которые скрепляли книжицу. Огонь, загоревшийся у него в зрачках, освещал әфсенүләр китабы, ему было видно каждое слово. Он начал читать.

Вскоре вокруг Ламии занялось пламя, пламенем стал и сам он, приняв своё истинное обличье. Брошюра не горела у него в руках.

Бычья и баранья головы продолжали читать заклинание, нагнетая звук, похожий на ветер в печной трубе. Крысиный его хвост щёлкнул, выбивая искры, и две из них – тёмно-красные – влетели женщине в глазницы.

Если бы в этот момент кто-то из спортсменов или тренеров выглянул в окно, он бы увидел горящий сарай и бросился его тушить и вызывать пожарных. Но день только начинался, даже солнце ещё не приступило к восходу. Вокруг все спали.

Бергсра держала себя в камне, пока пламя вокруг не затихло. Она знала, что в огне ифрита нельзя обретать плоть. Но когда всё закончилось и на земле остались только чёрные дымящиеся следы, она схватилась за лицо и закричала от боли.

– Тихо, – он опять принял человеческий облик, – смотри же.

Она открыла глаза – красные угли, что дал ей он. Они горели на её лице, обжигая плоть, но одновременно с этим давая зрение и силы.

– Теперь, – он любовался своей работой, – пришло время освободить Урсу.

Ламия оглядывалась по сторонам, она была довольна.

– Даже голод прошёл, – прошипела она и обернулась к нему. – Медведю много сил нужно. Знаешь ли ты, Балам, где их взять?

Он не собирался говорить ей про дитёныша-скогсру.

– Знаешь ли ты, – продолжала она, – что в этом лагере живёт существо, которое может дать тебе эти силы?

Она говорит про Пролетову, спросил слуга.