– Скажем, лес её забрал, – старуха, поскрипывая, поднялась, – поиграл-поиграл да и вернул.

Они медленно направились к «Агаресу»: усталая Зейнеп, покачивающаяся от слабости Вера, потрясённая случившимся Полина и Соня, которая ступала так, будто заново училась ходить.

8

Раннее утро было душным: пáрило, как перед грозой. В лесу пахло смолой и нагретой хвоей.

– Уф, Григорий, обожди, запыхалась я, – Рэна остановилась, уткнув руки в боки, – ноги не идут, спина яки кол калёный. Ах, дурья башка. И ты тоже! – Она гневно глянула на Вырина. – Отпустить нашу жилку с каким-то бандитом! Морок на меня навёл, колдун! Теперь и она пропала!

– Только из уважения к тебе иду. – Участковый был порядком утомлён всей этой историей. – Никуда она не делась, зуб дам. Опять под берёзкой спит, хоть ты тресни.

– Хорошо бы так, – проворчала Рэна, – хорошо бы так.

– Если так, – процедил Вырин, – клянусь тебе, я прослежу, чтобы её упекли в психушку. Всех измаяла: себя измаяла, тебя измаяла, меня измаяла, Хорта вон и та похудела. Никого не слушает, устраивает тут… цирк… с огненными кольцами…

Участковый вдруг осёкся: Хорта, радостно притявкнув и завиляв хвостом, побежала вперёд. По тропинке к воротам лагеря шла целая процессия. Старуха, какая-то женщина в длинной юбке, Полина с девочкой…

Охнув, Рэна обогнала Вырина. Она мгновенно забыла о своей усталости и немощи: глаза горели, жидкие волосы сбились за уши. Вырвав девочку из объятий этой сумасшедшей Гамаюновой, Рэна закружилась, хохоча и пританцовывая:

– Отмолила, отмолила! – С необыкновенной для такого грузного тела лёгкостью она подлетела к Григорию с бледной Соней на руках. – Дитё нашлось. Слава тебе, Господи и заступники! На небе, на земле и под землёю! Духи и хозяева! Свят-свят-свят! Нашлась! Живая! Родимая!

– Рэна, милая, отдай её мне. – Полина волновалась.

Рэна нехотя поставила девочку на землю. Та сразу прижалась к матери.

– Как вы её нашли? – спросил Вырин. Сердце у него тоже зашлось от радости, что и говорить – не железное.

– В лесу блуждала, – ответила за Полину старуха, – обезвожена она, изголодала. В больницу её нужно.

– А вы кто, простите? – поинтересовался участковый. Старуху и рыжую женщину со следами ожогов на руках он видел впервые и не помнил, чтобы среди добровольцев-поисковиков были такие, – уж больно запоминающиеся обе.

– Мы её искали, – неуверенно ответила женщина, – все эти… недели. Я Вера.

– Очень приятно, – холодно сказал Вырин. Скакнувшая радость отчего-то прошла, и настроение у него вдруг ухудшилось.

– Хорошо, что Соня ходила на курсы юных натуралистов, – поддержала женщину Полина. – Она заблудилась, не знала, как выйти к лагерю, но скудное пропитание и воду себе добывала.

– Поисковые отряды несколько раз прочёсывали этот квадрат. – Вырин пытался осадить Хорту, которая старалась лизнуть его прямо в лицо. – А как же берёза? Та, возле которой вахта была?

– От горя она помутнела за берёзу, неужели не ясно? – Рэна вытирала глаза передником. – Что ты пристал, Фома неверующий? В лагерь идём, дитё казать да в скорую звонить.

– Как ты заблудилась? – не обращая внимания на Рэну, спросил Григорий у Сони. Та действительно была сильно истощена и еле стояла на ногах.

– Я… не помню. – Девочка опустила глаза.

– Да у неё сейчас обморок случится! – Рэна снова бесцеремонно подхватила Соню на руки.

Видно было, что – была б её воля – схватила б и Полину.

– Пойдёмте, – наконец согласился Григорий, – ребёнку нужна медицинская помощь.

Глава 18 Василий Викторович

Глава 18

Василий Викторович

1

Рыжая проснулась оттого, что волосы напекло. Некоторое время она не хотела открывать глаза, дремала в солнечной неге, потом села, посмотрела в окно.

На тумбочке лежал небольшой изумруд на шнурке и записка: «Носить!» Рыжая сжала в руке камень. Мартин почерк. Сдёрнула одеяло с кровати Весновой – та была пуста.

– Девули, подъём! – Майя затормошила Мишаевых. – Марта пропала! Её в койке нет!

– Чё ты мельтешишь с утра пораньше? – Лизка перевернулась на другой бок. – Может, она в тубзике[56].

Тина сонно рассматривала изумруд на своей тумбочке. В дверь постучали.

– Девочки, вы не можете за Нюшей сбегать? – В коридоре стояла Катя Письменова. – А то Светка что-то совсем разболелась: горячая, и сыпь какая-то… на кросс перед завтраком сегодня точно не встанет.

– Нет её в тубзике. – Рыжая не обратила внимания на Катю.

– Кого? – спросила Письменова.

– Марты!

– Опять? – Девочка поднесла руки ко рту. – Какой кошмар. Вы слышали что-нибудь ночью?

– Нет. Как убитые спали. Устали вчера очень. – Тинка снимала ночнушку.

– Надо бежать к тренерам, – Катин голос дрожал. – Май, ты давай к Яртышникову, а я к Нюше.

– Да ладно, иди со Светкой посиди. Может, ей надо чё. – Лизка наскоро завязывала на затылке хвост. – Я в медкорпус сбегаю. А ты, Пролет, метнись к тренерам. Туалеты только проверь на всякий случай.

Майя замялась:

– Помнишь, ты вчера говорила, что у тебя некоторые сомнения. – Она покосилась на Катю. Та непонимающе уставилась на неё.

– Пролетова, беги, – сказала Лиза. – Но не к старшему… найди Пашулю.

– Ой, у вас тоже камушки, – заметила Письменова.

– Тоже – как у кого? – уточнила Тинка.

– У Светки на шее такой же. – Катя окончательно растерялась. – Странно, откуда взялся? Вчера вечером вроде не было.

Девочки переглянулись.

– Беги, Пролетова, – тихо повторила Лизка, надевая на шею шнурок с изумрудом.

2

Пашули в корпусе не оказалось.

Рыжая помнила, что говорила ей Зейнеп. Старуха велела не приближаться самой к Баламу.

«Если вычислишь его, за помощью к нам иди».

«Одной не справиться тебе».

«Но с другой стороны, – думала Майя, – это же неточно. Просто Лизка предположила, что ифрит превратился именно в Яртышникова. И пусть в её словах была логика, всё же это может быть так, а может быть иначе. Кто может проверить это, если не я? А когда точно вызнаю, сразу к Зейнеп с Ахвалом».

Майя добежала до палаты Василия Викторовича. Постояла. Подышала. Потом вздохнула и постучала:

– Можно?

– Кто там? Заходите! – услышала она крик Яртышникова.

Рыжая просунула в проём голову.

– Пролетова? Заходи. Заходи вся.

Майя протиснулась внутрь, прикрыла дверь, стараясь не хлопать. У Яртышникова была точно такая же палата, как у них с девочками, только жил он в ней один. Слева у стены стояла убранная кровать и шкаф, а справа – два стола, заставленные баночками, чашками, пробирками и инструментами. Отовсюду выглядывали, торчали, понуро свисали, сыпали лепестками растения – в основном цветы. Василий Викторович, в смешном фартуке и перчатках, стоял у второго стола. По всему его виду было ясно, что он уже давно на ногах. Он только что оторвался от клубня какого-то цветка, который разрезал небольшим ножичком, похожим на скальпель. Рядом лежала раскрытая тетрадка с ручкой посередине.

– Что ты хотела? – спросил он.

Рыжая молча уставилась на нож.

«Он. И есть. Балам», – слышала она голос Лизки.

Яртышников наклонился над препарируемым цветком:

– Я ботанику люблю, Пролетова. Понимаешь? Хобби. Не всё же за мячиками для вас бегать да подрезку показывать!

Майя сделала два шага вперёд и заглянула Яртышникову через плечо.

– Разрезаете что-то?

– Я тут в лесу нашёл цветок. Мне кажется, это новый вид орхидеи. Новый вид! Его в окрестностях нашего лагеря полно. Вот, хочу убедиться на сто процентов. А времени катастрофически нет. Гамаюнова, Бессмертная – ужасная смена, как никогда. Вот, перепроверяю свои измерения, чтобы отвлечься от этого всего.

Рыжая с ужасом наблюдала, как Яртышников разрезает клубень.

«Сам он вылез из тиса, а теперь небось ещё какого ифрита в растениях ищет».

– Я даже отослать заявку в госкомиссию по испытанию и охране селекционных достижений не успеваю, – бормотал тренер, осторожно продолжая свою ювелирную работу. – Если повезёт и это действительно новый вид, я уже и название придумал…

«Это точно он».

– Видишь? – продолжал Василий Викторович. – У самого ствола на срезе улыбка с опущенными уголками, а клубни с глазками. Я почти уверен, что прав.

Он аккуратно положил скальпель рядом с клубнем, снял перчатку с правой руки и начал писать, проговаривая слова:

– Меж-до-уз-лия ко-рот-кие…

Но Майя не слушала его: она вдруг увидела, что орнамент на линолеуме образует треугольник и Василий Викторович стоит как раз в центре одного из таких узоров.

«Только попав в треугольник, Балам скажет правду».

Её словно облили кипятком изнутри. Тяжело стало даже дышать. «Или сейчас, или никогда». Она зажала изумруд в кулак и выпалила:

– Василий Викторович, вы – Балам?

Вышла скороговорка: василийвикторовичвыбалам?

Яртышников молчал. Он закончил писать, надел обратно перчатку и продолжал ковыряться в клубне орхидеи, похожем на две небольших картошки.

– Да-да. Если я прав, назову его своим именем, – почти прошептал тренер. – Какие у него цветочки, а? Каждый похож на щенка с обожжённым чубчиком, правда?

Майя облизала губы.

– Что ты там говорила? – Василий Викторович хищно на неё посмотрел.

– Я… Ребриковой там плохо, температура. – Рыжая сказала первое, что пришло ей в голову.

– На кросс сможет прийти? – Яртышников отстранился от стола, закрыл тетрадку, осторожно положил клубень в крышку от банки, а скальпель кинул в раковину.

– Не думаю, – ответила Майя.

«Он сказал: „Да-да“, – неслось у неё в голове. – Это он что-то сделал с Мартой. Блин, блин, блин![57] Что делать? К Ахвалу? К Зейнеп? К маме? Я даже не знаю, пришла ли она в себя!»