– Я в порядке, в порядке. – Мальчик не открывал глаз. – Балам, птице своей скажи застыть, а потом сам замри снова, – добавил он совсем другим тоном.

Тут же к ним на траву опустился израненный ястреб Агареса. По, замерший на лету, остался висеть в воздухе, что выглядело очень странно. Марта удивлённо посмотрела на Цабрана.

– Я теперь его царь и господин, – прошептал мальчик.

– Есть такое древнее поверье, – объяснил старик, – если воткнуть в джинна иглу любую, то станет он во всём воткнувшему повиноваться, а сам эту иглу вынуть из себя не сможет. Власть воткнувшего закончится только тогда, когда джинн хитростью заставит вытащить иголку невинного ребёнка.

– Мне мама рассказывала, – сказал Цабран.

– Так это что же? Всё позади? – спросила Майя. Она присела на землю рядом с Цабраном.

Марта огляделась: дождь продолжал поливать их, но, кажется, заканчивался. Сьоры исчезли, видимо, ушли на глубину. Уцелевшие мариды помогали подняться раненым. Поодаль лежало несколько тел; кто-то уже успел накрыть им лица.

– Давайте-ка я вам помогу. – Агарес не ответил на Майкин вопрос. – Огонь – моя стихия. Обжигать я умею. Излечивать могу тоже.

Старик положил руки на макушки Пролетовой и Цабрана.

– Тепло, – улыбнулся Цабран.

Марта смотрела, как из ладоней Агареса льётся и обволакивает её друзей нечто, похожее на тюлевые занавески. Бело-молочное, невесомое, оно переливалось и прилипало к их ожогам и ранам.

– Щекотно, – вдруг захихикала Майя.

Рука её посерела, а затем порозовела. Раскрыв рот, Марта наблюдала, как кисть Рыжей набирает плоть из воздуха, становясь такой, как была прежде. Мгновение – и рука больше не была похожа на опалённую ветку дерева.

Ожоги Цабрана – обычные, в отличие от ожогов Пролетовой, пузыри – тоже заживали, зарубцовывались и исчезали на глазах. Отросли заново брови и ресницы. Даже со ссадин на коленках отвалились корки, обнаружив под собой чистую, здоровую кожу.

Агарес оторвал ладони от их затылков, и перламутровая субстанция опала на землю вокруг Цабрана и Майи. Теперь она выглядела просто пеной, как если бы на этом месте кто-то помыл голову шампунем.

– Как неделю отдыхала! – Рыжая вскочила с травы.

– И я! – поддакнул Цабран, восхищённо глядя на Майю. – Ощущение такое… чистое! И ничего не болит! Спасибо, Ахвал!

Мальчик тоже поднялся, взял Марту за обе руки.

– Что дальше? – спросила она, не отводя глаз от брата.

– Дальше, – старик понял, что вопрос адресован ему, – заточим мы Балама в темницу древнюю, что в Чатыр-Даге. Он теперь на одной стороне со своим повелителем быть должен. Цабран, на Тимсаха забраться надо тебе. А вам, девочки, на ту сторону пора. Марта, сможешь ты ненадолго расстаться с близнецом своим?

– Ну если только ненадолго, – без улыбки согласилась девочка.

2

Всё закончилось так же внезапно, как и началось: гроза отодвинулась и, больше не опасная, изредка посверкивала молниями вдалеке. Земля перестала уходить из-под ног. Моросил дождик, но тучи редели, обнажая то тут, то там ярко-синее небо.

Вскоре застенчиво, нежно засветило солнце. Море что-то успокоенно шептало вдалеке. Листва искрилась в лучах.

Стало тихо.

Из-за поваленных статуй главная аллея казалась шире, а ворота – ýже. Они были немного погнуты и расходились в стороны, как сломанная пряжка на штанах.

У спортивного ангара частично обвалилась крыша, остальные дома были полностью разрушены. Остался стоять только главный корпус.

Яртышников, опираясь на палку и волоча ногу, прихромал к тому, что осталось от столовой. Огонь превратил здание в гору почерневшего хлама, который ещё дымился. В воздухе стоял сильный запах гари.

Тренер с трудом присел на скамейку. Чтобы не застонать, посмотрел на чёрную балку, торчавшую возле останков здания, и попытался сфокусировать взгляд.

– Вы пересчитали своих?

От неожиданности Василий Викторович вздрогнул – нога отозвалась пульсирующей болью. Рядом с ним стояла старуха.

– Нет Весновой и Пролетовой. – Он мельком глянул ей в лицо и опустил глаза: голень быстро распухала, надо бы разрезать джинсы.

– Они могли быть в столовой? – спросила старуха.

– Могли, – признался Яртышников. – Мишаевы видели Пролетову именно там.

– А Веснову? – ему показалось, что голос её зазвучал резче.

– Веснову никто с утра не видел.

Старуха помолчала.

То, что Яртышников посчитал обгоревшей балкой, вдруг зашевелилось. Пепел, тёмный, как ночь, и белый, как седые волосы, полетел вниз, и Василий Викторович увидел бледное лицо и рыжие пряди. Молодая женщина не была обугленной, просто вся покрылась гарью от пожара и долгое время не шевелилась. Теперь она обернулась и посмотрела ему в глаза пронзительно-зелено.

– Как думаешь ты, может Майя Пролетова находиться сейчас в каком другом месте? – снова заговорила старуха.

– Он знает не больше нас, – ответила за Яртышникова женщина, – даже меньше. Майи больше нет в этом мире. Я знаю.

В разрежённом, неподвижном воздухе послышался звук сирен: к «Агаресу» подъезжали первые скорые.

3

– На крокодила.

Цабран пригляделся: седло на Тимсахе было двойным. Сиденья располагались одно за другим, у каждого была высокая перепончатая спинка.

Ахвал легко взял его за талию и посадил на Тимсаха. Тот вдруг разволновался, стал переступать с лапы на лапу. Старик вскочил в седло перед Цабраном и пришпорил крокодила.

– Я мигом! – Мальчик обернулся, взглянул сначала на Марту, потом – на Майю. – Балам, ты следуешь за нами. И слуге своему прикажи!

Ифрит покорно встал рядом с крокодилом. По опустился хозяину на плечо.

– Марта, нельзя вам тут больше. Иди, – вместо прощания сказал старик.

Девочка нехотя достала свистульку. Последнее, что увидел Цабран, – как они обе исчезли в разломе.

Крокодил сразу взял скорость. Он проворно лавировал между кустами, поворачивая хвост то вправо, то влево. Ветер бил Цабрану в лицо, и он спрятался за спину старика, смотрел по сторонам. Деревья слились в тёмно-зелёную полоску. Балам, оседлав По, летел рядом: мальчик то и дело поглядывал на него, проверял, не сбежит ли. Он очень гордился собой, что вспомнил про древнее поверье с иголкой, однако до конца в него не верил: вдруг выйдет осечка, вдруг ифрит перехитрит его.

– Мне совершенно непонятно, – Цабран заговорил громко, чтобы Ахвал его услышал, – невероятная, невообразимая мощь – и так легко попадает в подчинение, при помощи какой-то иголки!

– Таковы правила, – ответил старик, – самые сильные всегда имеют слабые места.

Он помолчал, сосредоточенно правя поводьями, но через некоторое время спросил:

– Скогсра и девочка. Спасла их Зейнеп?

Говорил он звучно, полнокровно, и ветер не уносил его слов. Цабрану же, чтобы ответить, снова пришлось кричать:

– Да! Я видел их сегодня утром! Старуха привела их в лагерь! Ахвал! А как же мои родители?

Но старик ничего не ответил.

Цабрану показалось, что Тимсах только разогнался, как они остановились. Местность вокруг была новая, незнакомая. Первым слез Ахвал, протянул руки и снял мальчика. Возле Тимсаха, мягко прошелестев крыльями, опустился По.

Они стояли перед длинным дворцом – таким, что Цабрану не хватало взгляда ни вправо, ни влево – увидеть, где он заканчивается. Посередине выделялась прямоугольная часть здания с симметричными ризалитами[59], от которой расходились ряды бесконечных колонн. Дворец был плоским, как огромная коробка, расшитая бисером. Этажей во дворце было немного – Цабран насчитал от четырёх до шести в разных крыльях.

– Чатыр-Даг, – сказал Ахвал. – Дворец тысячи комнат. Войдём с Мраморного входа.

4

Девочки шагнули по эту сторону и обомлели.

Аю-Даг, немного деформированный (это, наверное, было заметно только им двоим), лежал на прежнем месте, но всё вокруг было разрушено: лодочная станция, палаточный городок. Множество деревьев было выкорчевано из земли, их разлапистые корни торчали к небу. То тут, то там возвышались горы мусора: трубы, проволока, неровные сломы стен, ошмётки обоев, тряпки.

В воздухе стояла бетонная пыль.

– Здесь-то что произошло? – спросила Майка.

– Землетрясение, – ответила Марта. Боль от расставания с Цабраном на этот раз была такой сильной, что она всё видела немного размыто. – Всё как говорил Ахвал: события – по ту сторону, последствия – по эту.

«Моя настоящая жизнь – там, рядом с ним. А это – какой-то мультфильм».

Они медленно пошли в город.

– А куда мы идём? – сообразила Марта. – До «Агареса» полночи плестись, транспорт общественный сейчас вряд ли ходит.

– Прикинь, нас там потеряли. – Рыжая побледнела. – Если тут трясло вовсю, вдруг и там что разрушилось…

– Как там твоя мама? А Соня? Я, когда в кладовке связанная сидела, поняла по гулу и гомону, что Гамаюнова вернулась в лагерь.

– Ага, вернулась, и мама моя.

– Крутяк! Вот бы обнять Соньку. Так соскучилась по ней!

– И я по маме. Слушай, если они нас потеряли, могут они…

– …думать, что мы погибли? – закончила за Рыжую Марта.

– Бедная мама! – Пролетова чуть не плакала.

– Спокойно, Май, спокойно. Ты же жива. И даже здорова. Чудом каким-то, заметь. Мама твоя скоро об этом узнает, и всё будет в порядке.

Холодок пробежал у девочки по спине: Ахвал обещал достать книгу, обещал лишить их сил, обещал, что Марта сможет жить по ту сторону вместе с Цабраном, но как вернуть родителей, которые стали камнями по её вине?