И вот она, худшая из моих догадок, становится реальностью. Он знал, что я сбегу. Знал с самого суда, что приговорит меня к смерти — и просто бросил гнить в Халазаре, потому что мог.

Всё, что Арина когда-либо говорила о нём, оказалось правдой.

Моя жизнь для него — просто игра, — думаю я. Последняя мысль, прежде чем магия с треском ударяет в меня, мышцы сводит невыносимой судорогой, волна накрывает с головой — и всё погружается во тьму.

Глава 3

Меня держат без сознания. Каждый раз, когда оно начинает возвращаться, кто-то снова прогоняет его — зельями, влитыми мне в горло, и волнами магии, прокатывающимися по телу. Слабые лучи света пробиваются в комнату, и, едва я приоткрываю пересохшие веки, кто-то снова закрывает их мягкими пальцами. Голоса то всплывают, то исчезают, но ни один я не могу разобрать.

Когда сознание наконец цепляется за меня по-настоящему, я резко просыпаюсь, отчаянно стараясь удержать его. Пока они — кто бы они ни были — не лишили меня его снова.

— Тише, тише, — успокаивает пожилая женщина. — Ты много пережила. Отдохни.

Комната вокруг — место, где я точно никогда не бывала. Такое… вызывающе кичливое убранство трудно было бы забыть.

Каждая мебель, каждая рама картин инкрустированы серебром. По обе стороны комнаты — по десять колонн из чёрного мрамора. Есть две зоны отдыха: одна — у подножия кровати, в которой я лежу, другая — перед огромным камином, в котором можно зажарить целого медведя. Люстры разбрасывают мягкий свет свечей по слишком тёмному пространству. Этот свет высвечивает каждую диковину, каждую редкость, которыми увешаны стены — настолько плотно, что, не будь эта комната такой огромной, от неё стало бы клаустрофобно. Но из-за размеров пространства всё это напоминает скорее музей. Холодный. Бездушный. Куда более стерильный, чем обычная спальня.

И всё же, несмотря на размеры, я уверена — это именно спальня. Меня словно утопили в четырёхопорной кровати размером с небольшую квартиру. Основание — из чёрного камня, занавеси тяжёлые, плотные. Бескрайнее море стёганного бархата и островки меха у ног затапливают шёлковые простыни.

— Где я, чёрт побери? — рычу я, злясь на старушку и мечтая, чтобы в руках было хоть что-нибудь острое. Увы, у меня нет ничего. Даже моих тюремных лохмотьев. Я облачена в ночную рубашку из шифона — надеюсь, одевала меня она.

— Академия Аркан, — отвечает она без колебаний, хотя я ожидала, что она начнёт юлить. — Я Ревина, горничная Его Высочества.

Горничная? Не дворецкий? Странно. Хотя при странных наклонностях Каэлиса его штат — последнее, что меня сейчас волнует.

— Почему я в академии? — За окнами, утопающими в очередных бархатных занавесях, вдалеке сияет Город Затмения, по ту сторону устья реки Фарлум. Громадная стена запирает место, где река впадает в море. Она служит и мостом между городом и академией, и средством контроля всей торговли, проходящей через королевство и его окраины.

— Я полагаю, принц сам тебе скажет, — отвечает она.

То ли она действительно подчиняется авторитету Каэлиса, то ли и сама не знает, зачем я здесь. Истина прячется за, казалось бы, тёплой улыбкой, за морщинами в уголках глаз и седыми, почти прозрачными волосами. Она чем-то напоминает мне Бристару, хоть и старше матроны Клуба Звёздной Судьбы.

— Кстати, он наверняка захочет знать, что ты пришла в себя. Прошу меня извинить, — добавляет она, будто у меня здесь есть хоть какая-то власть кого-то отпускать.

Горничная уходит. Я остаюсь одна.

Мгновенно скидываю одеяло и свешиваю ноги с кровати. Она кажется двухэтажной, и мои колени хрустят, когда я с неё спрыгиваю. Всё тело болит и скрипит, как старая мебель. Ноги подкашиваются. Желудок прилип к рёбрам. Я чувствую себя даже хуже, чем в камере. Сколько времени я была без сознания?

Мне всего двадцать. Может, уже и двадцать один, если прошёл день рождения. Но сейчас… я чувствую себя на шестьдесят.

Первое и главное: оружие.

Я направляюсь прямо к камину, стараясь не отвлекаться на вид из окна и странности, заполняющие стены. Хватаю кочергу. Крючок на конце — идеальное средство проломить череп. Поднять её в моём состоянии трудно, но лучше, чем ничего.

Теперь к полкам — поискать что-то более практичное. Желательно — скрытое. Карты, если повезёт… и тут—

— Хочешь напасть на меня с этим? — голос Каэлиса холодной дрожью пробегает по коже.

Он даёт мне почувствовать, насколько обнажённой я сейчас выгляжу под этой прозрачной ночной сорочкой.

— Я подумывала, — отвечаю спокойно, не давая ему ни капли удовольствия.

Каэлис лениво опирается об одну из опор кровати и небрежно перетасовывает колоду. Карты скользят между его пальцами так же легко, как угрозы, которые он даже не утруждает себя произносить.

— Рад видеть, что ты достаточно восстановилась, чтобы снова быть жалкой мерзкой собой.

Я не реагирую на оскорбление.

— Почему я здесь?

— Ты не в том положении, чтобы задавать мне вопросы.

— Да скажи уже, мать твою, — пальцы сжимаются на железе.

Я никак не могу вытравить из головы мысль: а если он действительно приказал перерезать верёвку матери? Ведь именно он следит за всеми Арканистами… и законами, что их сковывают.

— Язык, Клара, — тянет он. — Так нельзя говорить с принцем. Придётся поработать над этим.

— Ты всё равно собираешься меня убить, какая разница? — Я пожимаю плечами, будто собственная смерть — мелочь. — По крайней мере, умру, не играя по твоим правилам.

— Разве ты уже не играешь? — Он, конечно, про мой побег. Чёрт. Подозрения подтвердились. Но даже если бы я знала наверняка, не просто догадывалась… я бы всё равно попыталась сбежать.

— У меня слишком много гордости, чтобы сделать это снова, — отвечаю, специально провоцируя его, чтобы он выдал, чего на самом деле добивается. Потому что, если бы хотел меня убить — я бы уже умерла.

— Гордость? — усмехается он. — Женщина, которая ползала по тоннелям в горах и рылась по помойкам, утверждает, что у неё есть гордость? Простишь мне, я не знал, что разговариваю с королевой крыс.

— Лучше быть королевой крыс, чем королём змей, — парирую я. Всю жизнь я слышала истории о семье Орикалисов. Я видела, как они правят этим королевством. Я видела сверкающие шпили богатых кварталов Города Затмения — и лачуги в их тени, где живут голодные, замёрзшие, отчаявшиеся люди, мечтающие лишь о крупице сострадания.

Он хмыкает:

— Тогда, по твоей логике, мы с тобой идеально подходим друг другу. Ты — моя совершенная добыча.

Я сжимаю кочергу сильнее, игнорируя дрожь в мышцах. Она непроизвольная, я не могу её остановить. У меня нет ни карт, ни силы. Ничего, кроме слабости и железного прута. Он же, одним движением пальцев, мог бы содрать с меня кожу до костей.

— Ладно, — роняю я и с грохотом бросаю кочергу на пол. Поднимаю пустые ладони в знак капитуляции. — Почему я всё ещё жива?

— Наконец-то ты задаёшь правильные вопросы, — отвечает он. Отталкивается от кровати, убирает колоду в карман и направляется ко мне.

Пока он приближается, я на долю секунды думаю: а вдруг я смогу зацепить кочергу пальцами ноги и ударить его в грудь? Прямо в сердце. Но, боюсь, сил на это уже нет. Да и смысла — тоже. Он одним мысленным усилием вызовет карту и разорвёт меня пополам. Безопасность здесь — всего лишь иллюзия. Но, чёрт возьми, как же приятно было бы попробовать.

— Ты мне нужна, — говорит он.

— Ты? Нужна мне? — Я фыркаю. — Серьёзно?

— А почему, по-твоему, я вытащил тебя из тюрьмы? Почему не дал тебе умереть там? — В его глазах вспыхивает что-то… искреннее. Почти. В тюрьму, в которую ты сам меня отправил, хочется сказать. Принц делает ещё шаг. Я — назад. И упираюсь в стену у камина.

— Что ты знаешь о двадцать первой карте таро?

Двадцать первая?..

В Малых Арканах — пятьдесят шесть карт. По четырнадцать на каждую масть. В Старших — двадцать. Не считая славного Дурака, начальной карты, которую считают нулевой… Если не считать…

— Двадцать первая карта — это миф, — отвечаю. Мама рассказывала нам легенды о двадцать первой карте. Мир. Говорят, она даёт возможность изменить всё. Не просто исполнить желание, как Девятка Кубков. А переписать саму реальность. Одна единственная карта, способная изменить весь мир.

Но это лишь сказка.

— Уверяю тебя — она реальна, — отвечает он, нависая надо мной. — Подумай, что бы ты сделала, если бы Мир оказался в твоих руках.

И я… думаю.

Прежде чем успеваю себя остановить, я уже вижу: как одно грамотно сформулированное желание и таинственная карта, называемая Миром, делают меня самой могущественной Арканисткой в истории. Я правлю Городом Затмения. Всем королевством. Я уничтожаю Каэлиса и всю его семью. Я возвращаю к жизни маму. Больше никто и никогда не причинит боль мне или тем, кого я люблю.

Каэлис смотрит на меня пристально, как будто видит каждую мою мысль. Даже те, в которых я сжимаю его горло. И чем больше я сопротивляюсь, тем больше его это забавляет.

— Ты хочешь её? — Его голос становится почти шёпотом. Наполненным смыслом и весом.

— Её не существует.

— Существует. И ты, Клара, — последний ключ к ней.

— Что? — вырывается у меня.

Этот человек окончательно сошёл с ума.

— Ты выглядишь удивлённой, — его самодовольная ухмылка расползается шире. — А разве ты не та самая прославленная воровка, о которой ходят слухи, что она может достать всё, что угодно? Женщина, укравшая древние кисти из Великого музея Орикалиса? Которая переправляла Непомеченных Арканистов и запрещённые карты через весь Город Затмения — и за его пределы? И всё это до того, как ей исполнилось двадцать?