— «Альбатрос»! Этот может и бомбой… Эх!

Забыв про шинель, прапорщик бросился на платформу… Не рассуждая, Иван Палыч тут же вскочил на ноги и помчался следом…

Биплан с черными крестами на крыльях уже заходил на вираж!

— Ах ты ж, сука! — припадая к пулемету, выругался комендант. — Не видишь, что санитарный поезд? А ну, Иван… ленту! Ага…

Заложив крутой вираж, «Альбатрос» спикировал на платформу, словно углядевший добычу коршун!

Громыхнул одиночный выстрел…

Доктор повернул голову — упав на мешки с песком, санитар Костя Бердников лихо палил из винтовки! В белый свет, как в копеечку. Вернее — в небо.

— Ну, вот тебе! Н-на!

Грянула злая хлёсткая очередь!

Ещё одна…

Что-то просвистело, взорвалось… Платформу окутало чёрным…

Но и вражеский самолет отвернул от цели! Полетел, завывая и исходя сизым дымом… и врезался в землю где-то за рощей.

Хороший вышел взрыв!

— Ага-а! — радостно закричал прапорщик. — Вот тебе! Есть.

Кто-то громко застонал рядом. Иван Палыч поверну голову.

— Господи… Бердников! Костя! Эх…

* * *

— Готовьте к операции, — осмотрев раненого, приказал штабс-капитан Глушаков. — Давай, Иван Палыч, работай! Не всё по птичкам стрелять… Вы что скажете, Степан Григорьевич?

— Думаю, ногу придется отнять.

Глава 3

Глава 3

— Отнять⁈ — такое решение удивило не только Ивана Павловича, но и самого Бердникова, который на короткий промежуток времени пришел в сознание.

— Степан Григорьевич, пощадите! — прохрипел раненный. — Оставьте ногу!

— Морфий! Немедленно! — крикнул хирург.

— Степан Григорьевич…

— У тебя кость скорее всего раздроблена, осколок глубоко. Сепсис начнётся — и конец. Тут иначе нельзя.

Иван Палыч нахмурился. Методы, однако, у Завьялова были радикальные. Откуда он решил, что кость раздроблена?

— Степан Григорьевич, позвольте не согласиться, — произнес доктор. — Рана тяжёлая, но про перелом рано говорить, потому что нет… — он хотел сказать рентгеновского снимка, но осекся. — Нет полной картины. Осколок пули в мышце, не в суставе. Кровотечение под контролем, инфекции пока нет. Промоем антисептиком, наложим шину — шанс сохранить ногу есть. Если при обработке обнаружится перелом, то соединим кости. Думаю, перелом, если он и есть, чистый, без пыли. Бердников молод, здоров, организм справится. Ампутация — крайняя мера, а он студент, жизнь еще вся впереди. Без ноги как ему?

Завьялов замер, брови его поползли вверх. Он явно не привык к возражениям.

— Шанс, говоришь? А если гангрена? Иван Палыч, ты новенький, а я три года на фронте. Видел, как такие «шансы» в гроб кладут. Ампутация нужна. Отрежем — и в тыл, зато живой.

— Но…

— Понимаю твое недовольство, — перебил Завьялов. — Тебе легко говорить — мол, не режьте. Но отчеты не ты пишешь, а Трофим Васильевич. И если смерть, тем более медперсонала, то ничего хорошего не жди.

— И из страха получить выговор мы отрежем ему ногу⁈

— Да ты что… я не это имел ввиду… просто риск…

— Риск есть всегда.

Повисла пауза. Завьялов продолжал сверлить взглядом на Ивана Павловича, злобно, даже с ненавистью. Еще бы — выскочка первый день тут, а уже свои порядки наводит.

Штабс-капитан Глушаков тоже взирал на доктора, но с любопытством и немой усмешкой в единственном своем глазу.

— Трофим Васильевич… — начал Завьялов.

Глушаков кашлянул.

— Иван Палыч прав, — произнес он. — Санитар Костя Бердников проявил себя не раз мужественно, помогал и смело шел под пули. Помочь надо попытаться. Я вот с одним глазом маюсь, порой в косяки дверные не вписывают, а с одной ногой и того хуже, думаю, будет.

Он глянул на Ивана Павловича. Совсем тихо спросил:

— Ну что, риск большой, про который говорит Степан Григорьевич? Не погубим человека?

Это была проверка. Причем очень жестокая. И Иван Павлович это понимал. Но все же ответил:

— Риск есть всегда. Но шансов на излечение больше.

— Ну вот и хорошо, — выдохнул Глушаков. — Ты его и лечи. Сам тогда за него отвечать и будешь.

Да, такого поворота и следовало ожидать. Простая формальность, но если что — трясти уже будут не Глушакова, а его, Петрова, простого хирурга, который сказал, что шансов на излечение больше.

Завьялов хищно улыбнулся.

— И впредь, — голос штабс-капитана зазвенел сталью. — Споры не устраивать. А то устроили тут, чёрт возьми что! Лечите, а не языками чешите! Петров, если шанс есть — оставляйте ногу. Отрезать всегда успеете. Завьялов, вы хирург или мясник? Работайте!

Завьялов стиснул челюсти, но кивнул, скрывая раздражение.

— Как скажете, Трофим Васильевич. Но я предупреждал, — и повернувшись к Ивану Павловичу, холодно бросил: — Начинаем.

* * *

Снежная равнина за узкими оконцами санитарного вагона лежала недвижимо, как выдохшийся зверь и только слабое дрожание пола выдавало: состав медленно двигался, пробираясь сквозь сугробы и пургу.

В вагоне слышался лязг инструментов — готовились к операции. Металлический лоток шипел на спиртовке. Из-под брезента торчали склянки с формалином, флаконы с раствором сулемы и кропотливо прокипячённые бинты. Принесли две керасинокалильные лампы марки «Марсъ» — осветить стол.

— Иван Павлович, разрешите я буду вам ассистировать и помогать? — прошептал кто-то.

Доктор оглянулся.

— Евгения⁈

— У меня есть опыт, — улыбнулась медсестра. — Мне бы практика нужна…

— Ну… хорошо.

— Начнем, — подчеркнуто холодно бросил Завьялов, надевая перчатки.

Сам раненый санитар лежал на деревянных носилках, покрытый простыней. Правая нога — перебинтована наскоро, в нижней трети бедра кровь всё ещё просачивалась, несмотря на повязку. Иван Палыч нахмурился. Пуля, судя по всему, прошла навылет, но кость — возможно, задетая. Главное, чтобы артерии и вены не были целы, потому что зашить их в таких условиях будет проблематично.

Приступили. Дали наркоз, срезали бинты, открывая рану.

Ивану Палычу приходилось работать с такими случаями. За долгую карьеру хирурга не раз привозили пострелянных бандитов. Огнестрелы — это средней сложности операция. Правда многое зависит о того, куда именно попал свинец.

Тут же…

Пуля грязная. Так у них в больнице говорили когда в рану попадало всякое с места происшествия — от дорожной пыли до одежды. Вероятность инфекции — почти наверняка. Начнётся гнойное расплавление, и — ампутация. На радость Завьялову, будь он неладен… Но если промыть, если сразу, тщательно…

— Необходимо обработать перекисью и спиртом, — сказал Иван Павлович, не отрывая глаз от раны.

— Я бы добавил еще и сулему, — заметил Завьялов.

— Сулему? — нахмурился Иван Павлович. — То есть хлорид ртути?

— Ее самую.

— Нельзя! Это яд!

— Да он еще учить меня будет! — хмыкнул Завьялов, подбоченившись.

— Степан Григорьевич, поймите, ртуть — это яд. Ее нельзя…

— Все правильно. Яд, который отравит заразу.

Иван Палыч тяжело вздохнул, не понимая, как еще донести до этого упертого барана простую истину.

— Степан Григорьевич, сулема закончилась, — совсем тихо пискнула Женя.

— Как кончилась?

— На складе нет.

— Ваше счастье, Иван Палыч, — бросил тот. — Без сулемы обойдемся.

Доктор глянул на медсестру, и та заговорщически подмигнула. Вот ведь лиса! Соврала! Чтобы не травить ртутью пациента — соврала!

Иван Палыч едва заметно улыбнулся и кивнул.

— Проведем ревизию, — продолжил он. — Посмотрим, что с надкостницей.

Санитар захрипел, пытаясь подняться. Ему тут же подложили под голову свернутый бушлат, дали вдохнуть спирта с ваты, после чего ввели начальную дозу эфира — и он вскоре затих, дыхание замедлилось.

Иван Палыч вложил в рану анатомический пинцет.

— Есть занесённая грязь. Металл тоже в мышцах. Нужно выскрести.

Он работал быстро, но точно, промывая рану горячим раствором с формалином, удаляя обрывки ткани. Потом — ревизия надкостницы: славу богу не раздроблена. Повезло. Сама кость… чистая! Нет даже царапинки! Везунчик. Значит — есть шанс. Причем большой.

«А если бы послушали Завьялова…» — хмуро подумал он, понимая, что Бердников мог лишиться ноги за просто так.

— Ставим резиновый дренаж, забинтовываем с мазью антисептической, — скомандовал Иван Павлович. — Каждый час менять. Температуру — мерить каждые два часа.

— Поняла, — послушно кивнула Евгения. И добавила: — Вы хорошо справились.

— Рано делать выводы, — протянул Завьялов. — Ещё три дня, и тогда будет ясно. Может и флегмона развиться.

Иван Павлович не стал ему что-то отвечать.

— Надеюсь, вы знаете, что это такое флегмона? — с издевкой спросил Завьялов, желая хоть как-то ужалить коллегу.

— Конечно, — сухо ответил Иван Павлович. — Острое гнойное воспаление, охватывающее глубокие слои мягких тканей, включая подкожную клетчатку, фасции и мышцы. Поэтому и дал поручения медсестре по обработке и мониторингу.

— Мониторингу? — нахмурился Завьялов.

— Надеюсь, и вы знаете, что это такое? — его же тоном ответил Иван Палыч.

Женька прыснула от смеха. Завьялов набычился, засопел. Потом молча снял халат и вышел.

— Ловко вы его уделали! — шепнула Евгения. — Спасибо вам большое, что не дали ему Костю Бердникова покалечить.

— Что-то подсказывает мне, что это наша не последняя стычка, — задумчиво заметил доктор.

* * *

Весь день Иван Палыч провёл в перевязочном вагоне — помогал медсестрам. Операций пока не было, а сидеть без дела и видеть недовольное лицо Завьялова не было никакого желания. К тому же Бердникова перевели именно туда и он сам лично хотел убедиться, что процесс заживления идет правильно.