— Позаботьтесь о всех заражённых как следует.

Пётр утвердительно кивнул:

— А что с частоколом?

Я оглядел разрушенные участки. Дерево почернело, будто его годами разъедала гниль.

— Сожгите всё, что тронуто скверной. Новую стену будем строить из камня.

— Из камня? Но это же…

— Долго? Тяжело? Почти невозможно? — я усмехнулся. — Зато не сгниёт за одну ночь.

Пётр хмыкнул, но спорить не стал.

Тем временем я закончил сбор дурмана. И коснулся уцелевшего частокола, лишая его тех свойств, которыми ранее наделил, чтобы мужики могли сжечь все, что так долго строили.

Пока мужики поджигали частокол, я отправился проверить заражённых. Они лежали в амбаре, отгороженные от остальных — молодой парень и двое мужчин постарше. Их кожа уже начала темнеть, а вены проступали чёрными нитями.

Дело дрянь. А у меня даже не осталось рукреции, которая могла бы замедлить процесс заражения. За доктором отправлять тоже было поздно. По размытым дорогам не успеют привести.

— Миша, — окликнула меня матушка.

Я обернулся, хмуро глядя на неё.

— Ты не серчай, но я приберегла тут один цветочек. Больно он красивый, — она раскрыла руки и показала мне бутон рукреции. — Думаю, он тебе сейчас будет нужнее.

Я замер, глядя на хрупкий цветок в её руках. Его лепестки переливались в свете факелов, словно наполненные внутренним светом.

— Матушка… — голос мой сорвался. — Ты же знаешь, что это значит для тебя?

Она лишь улыбнулась, морщинки у глаз разбежались лучиками.

— А мне-то зачем красота, коли кто-то сгинет? Бери, Мишенька.

Я сжал бутон в ладони, ощущая его пульсацию. Рукреция — редкий цветок, умевший исцелять, замедлять заражение, даже усиливать заклинания. Но самое ценное — он поглощал яды, очищая тело.

— Спасибо, — прошептал я, чувствуя ком в горле.

Быстро раздавив бутон в руке, я смешал его с водой из фляги. Жидкость тут же окрасилась в золотистый цвет.

— Пейте, — приказал я, поднося кружку первому заражённому — молодому парню. Его глаза уже мутнели, но он послушно сделал глоток.

Я наблюдал, как тёмные прожилки на его коже начали бледнеть. Не исчезать — но хотя бы остановились…

— Это замедлит заражение, но не остановит его полностью, — пояснил я, передавая кружку следующему. — Нужен настоящий доктор. С утра пошлю за ним в город.

В этот момент вошла Фекла. Бледная от испуга и с дрожащими руками. Но даже в таком состоянии она была готова помогать всем заражённым. И я решил ей в этом не мешать.

Вернувшись в усадьбу, я развёл огонь и поставил котелок с зельем кипятиться.

В этот момент в дверь постучали.

— Войдите, — сказал я, не отрываясь от котелка.

Дверь скрипнула, и на пороге появился Ванька, весь перепачканный сажей, с потухшим взглядом.

— Ваше сиятельство… — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Груз разгрузили. Но…

— Но что? — я повернулся к нему, уловив нотку тревоги в его голосе.

— Провизии меньше, чем должно быть. Мешков с мукой не хватает. И сахара тоже.

Я стиснул зубы. Значит, пока мы бились с мертвецами, кто-то успел стащить часть припасов.

— А ты где был?

— Так… Я это…

— Испугался, да? Поджал хвост и спрятался.

Ванька виновато опустил глаза.

— Удержим с жалования, значит, — снисходительно произнёс я и отпустил водителя.

Ванька поспешно ретировался, а я остался один в полумраке усадьбы, глядя на бурлящее зелье. Мысли путались: провизия, частокол, заражённые, воры… Каждый новый день приносил новые проблемы, а ресурсов становилось всё меньше.

Костер в очаге потрескивал, а зелье в котелке густело, приобретая мутно-янтарный оттенок. Я помешивал его длинной деревянной ложкой, механически отсчитывая круги. Голова все еще гудела от последствий дурмана, но хотя бы боль утихла. Доведя зелье до кипения, я, как и обычно, процедил его и лег спать.

Утро встретило меня тяжёлой головной болью и металлическим привкусом на языке — отголоски вчерашней передозировки дурманом. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, резал глаза. Я с трудом поднялся с кровати, каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах. Тело Михаила явно не было готово к таким экстремальным нагрузкам и варварским методам восстановления.

Первым делом я проверил внутренний резерв. Энергии прибавилось — грубый, неотёсанный сгусток силы булькал где-то в глубине, готовый вырваться наружу при первом же приказе.

Спустившись вниз, я застал непривычную тишину. Обычно к этому часу уже слышались голоса слуг, запах еды с кухни. Сегодня дом был пуст и молчалив, словно вымер. Только скрип половиц под ногами нарушал гнетущую тишину.

На кухне на столе я нашёл глиняную кружку с остывшим чаем и лепёшку, аккуратно накрытую чистым полотном. Рядом лежала записка, нацарапанная рукой Маши: «Все ушли помогать с ранеными и разбирать завалы. Береги себя. М.»

Разбирать завалы… Значит, последствия ночной атаки были серьёзнее, чем мне показалось в темноте. Я быстро проглотил лепёшку, запивая её горьковатым чаем, и вышел на улицу, готовый к худшему.

Картина, открывшаяся мне, была мрачной, но не безнадёжной. Мужики под руководством Петра, бледного и всё ещё держащегося за бок, уже вовсю работали. Они растаскивали обугленные брёвна старого частокола, сгружали их в телеги. Женщины и подростки носили воду, оттирая чёрную сажу с уцелевших стен домов, ближайших к месту прорыва.

Воздух пах гарью, смертью и… решимостью. Не было паники, не было стонов. Была тяжёлая, сосредоточенная работа. Эти люди уже видели ад у своего порога и не сломались.

— Ваше сиятельство! — Пётр, заметив меня, бросил лопату и быстро, стараясь скрыть хромоту, подошёл. — Как вы? Вчера вы выглядели…

— Жив, — отрезал я, экономя силы. — Доклад.

Пётр кивнул, переходя на деловой тон: — Трое заражённых в амбаре. Фекла с ними, говорит, состояние тяжёлое, но стабильное. Ваш отвар помог, яды дальше не пошли. Ждём фельдшера, Ванька уж должен был вернуться. Я мысленно посчитал время. Да, если выехал на рассвете, то к полудню должен быть тут.

— Потери за ночь?

— Никто не погиб. Раненых, кроме заражённых, человек десять — ушибы, порезы, ожоги. Все уже перевязаны. Худшее — это… — он мотнул головой в сторону сгоревших запасов. — Пока не всё подсчитали, но муки и круп недосчитываемся. Сахара тоже.

Я об этом уже знал, так что новостью это не было.

— Ладно. Сначала — защита. Потом — воришки, — твёрдо сказал я. — Камень. Нужно начинать сегодня же.

— Так точно, — Пётр кивнул. — Мужики готовы. Только… как до карьера добираться? После вчерашнего народ боится в лес соваться.

Он был прав. Отправлять людей в чащу, где могли прятаться остатки стаи или новые твари, было самоубийством.

— Никуда мы не поедем, — огорошил я его. — Карьер придёт к нам.

Пётр смотрел на меня, не понимая.

— Собери человек пять самых крепких и бесстрашных. С топорами, ломами и тачками. Мы идём на свалку.

— На свалку? — переспросил он, окончательно сбитый с толку.

— Ты сказал, что половина дворов пустует. Значит, есть брошенные дома, сараи, развалины. Всё, что можно разобрать на камни — идёт в дело. Кирпич, булыжник, фундаменты… Всё!

Идея была проста и гениальна в своём варварском прагматизме. У нас не было времени ждать, пока привезут щебень из карьера. Мы возьмём то, что есть под рукой. Мы разорим мёртвое, чтобы защитить живое.

Петру понадобилась секунда, чтобы осознать масштаб затеи. Затем его лицо озарилось дикой, почти безумной ухмылкой.

— Будет сделано, ваше сиятельство! — он развернулся и побежал к группе мужиков, что чистили дорогу, уже крича команды.

Через полчаса наша своеобразная «бригада» была готова. Шестеро мужиков, включая Ермолая и Федота, смотрели на меня со смесью страха и азарта. В их руках были ломы, кувалды и пустые тачки.

— Наша цель — старая кузница на отшибе, — объявил я. — Она стоит заброшенной с прошлого года, как мне известно. Разбираем до основания. Каждый кирпич — на стену. Всё, что не подходит — в отвал. Понятно?

Мужики утвердительно загудели. Идея крушить что-то большое и ненужное пришлась им по душе — отличный способ выплеснуть накопившийся после ночного кошмара стресс.

Мы двинулись по деревне, привлекая недоумённые взгляды. Подойдя к полуразрушенной кузнице, я первым взмахнул ломом.

— Ломай! — скомандовал я, и железо со скрежетом впилось в старую кладку.

Работа закипела. Мужики, вдохновлённые моим примером, с рёвом набросились на здание. Сначала кирпичи поддавались с трудом, но потом, по мере разрушения связующего раствора, посыпались один за другим. Скоро заработал конвейер: одни ломали, другие грузили кирпичи в тачки, третьи отвозили их к месту будущей стены…

Я работал наравне со всеми, чувствуя, как грубая энергия дурмана понемногу усмиряется, находя выход в физическом труде. Лом в руках становился продолжением тела, каждый удар отдавался в плечах.

К полудню от кузницы остался лишь развороченный фундамент и груда битого кирпича. Но несколько тачек целого, годного камня уже стояли у начала улицы.

Мы уже собирались перейти к следующему объекту, когда послышался знакомый треск мотора. Из-за поворота вынырнула наша машина. Она резко остановилась, и из неё выскочил запыхавшийся Ванька.

— Ваше сиятельство! — его глаза были полны ужаса. — В городе… в городе бунт!

Я опустил лом, с чувством облегчения глядя на фельдшера, который уже ковылял к амбару с заражёнными. Новости Ваньки могли подождать.