Он завыл от злости, боли и понимания, что пропал.

Я был уже сверху. Подмял под себя пытающегося отбиваться разбойника. Уселся на спину, вдавил. Начал заламывать ему левую руку. Но он продолжал скрипеть зубами, рваться, отбиваться. Пыхтел, как паровоз, и оказался на удивление сильным и не сгибаемым.

— Какой упертый.

— Пу-у-усти… А… А-а-а-а. — Заорал он.

Пришлось садануть его по затылку, чтобы лишить сознания. После чего крест-накрест наложить обе руки и спутать их заготовленной заранее веревкой.

Все, этот готов.

Вокруг слышались крики, голоса. Мои бойцы окрикивали друг друга. Слышался шорох травы, кого-то бездыханного или бесчувственного тащили к кострам. Кто-то еще сопротивлялся.

— Пустите, богом прошу! Христом! Не надо! Нет. — Тонкий, истеричный голос разносился далеко окрест.

Ага… ТЫ нас убивать пришел, а мы тебя пусти. Хрена! Мои на такое не купятся, они всякого повидали. Задачу выполнят, этих лиходеев скрутят. А дальше — что скажу, то и будет. Уверен, отдай я приказ убить их всех, бойцы так и поступили бы. Но, нужно допросить, расспросить и понять этих людей.

Поднялся, пнул пленника легонько, проверяя, жив или нет. Тот засопел, хрюкнул, но в себя не пришел. Живой, хорошо.

Подбежали трое моих:

— Господарь, вы как? Все ли…

Они были озадачены тем, что я сам, лично принял участие в таком действе. Завалил какого-то разбойника, скрутил. Ну не мог я, по старой привычке не лезть в пекло. Туда, где действия происходят.

А подчиненные привыкли, что главный только управляет и приказы раздает. А не личным примером, как я.

Сдал им в руки своего пленника, уставился на противоположную сторону лагеря.

Что происходит? Ведь оттуда шум начался.

Там все было как-то не так хорошо, как здесь. Слышалась стрельба, шум и гам. Вряд ли моим людям угрожает какая-то серьезная опасность. Скорее всего, то, что старик поднял шум несколько нарушило наши планы. Якову, командующему там отрядом, пришлось действовать резко. Не ждать, когда подойдут разбойники, а ударить первым на опережение.

Втянуть их к нам на территорию, выманить из леска не вышло.

Тати замешкались и получили злобный, яростный отпор. Завязался короткий ночной бой.

Да, хотелось бы взять побольше пленных. Но выбирая между шансом пленить врага и потерять своего бойца, я бы ставил на то — что лучше не терять своих. А значит, действовать без оглядки на гуманность. Если враг опасен, лучше его убить, или хотя бы вывести из строя, ранить.

Быстрым шагом добрался до близлежащих костров.

Сюда тащили ревущих, кричащих и молящих о пощаде лиходеев. Насчитал я двенадцать человек. Прямо много.

Отдали приказ всех обыскать, связать, готовить к допросу, а сам с небольшим отрядом двинулся через лагерь к его противоположной стороне.

Воинство мое не спало, все люди знали, что будет разбойничий налет. Ждали его и готовились. Идя мимо них, я видел собранные, готовые к действию взгляды, полные уважения. Считывалось в них следующее: воевода, господарь в очередной раз распознал возможные действия противника. Предугадал и сделал все, чтобы одержать верх. Нанести сокрушительный, хитрый удар и обернуть возможную угрозу в победу.

У опушки костров было больше.

Здесь служилые люди действовали по тому же принципу, что и на границе с полем. Оттянули дозоры и ждали, чтобы окружить и похватать разбойников. Но, случилось по-другому. Из-за действий старика, который хотел предупредить нас вышло все несколько хуже ожидаемого.

— Больше света! — Выкрикнул я.

— Господарь! — Тут же подбежал один из бойцов. — Поймали, почти всех.

— Веди! — Слово «почти» мне вот прямо совсем не понравилось.

Если кто-то ушел, то не атаман ли? И не будет ли этот человек строить еще большие козни после такого разгрома. Что у него на уме? Главного надо брать! Это важно.

Мы шли по темному ночному лесу. Вышла луна, но света она давала не так чтобы много. Кто-то стонал в темноте. Там же были слышны голоса. Люди искали беглеца. Еще слышны были ругань, проклятия, перемешивающиеся с хлесткими ударами. Громыхнула аркебуза. Видимо, добивали тех, кто оказывал сопротивление или пытался бежать.

— Там трое. — Махнул рукой провожатый. — Еще пятерых у старика взяли. И…

— Что старик? — Я понял, что, скорее всего, досталось ему от разбойников.

Они то решили, что он их план нарушил. А раз вмешался, значит враг.

— Господарь… — Провожатый говорил как-то неуверенно.

Понятно, пострадал. Убили, скорее всего. Да, а чего я хотел?

Мы вошли на поляну. Здесь тоже горел большой костер. Яков сидел у входа в шалаш, смотрел на пламя. Рядом лежал старик. Он был еще жив, постанывал, бормотал что-то. Несколько татей, связанных и обездвиженных валялось правее за сооружением. Там в тенях я приметил несколько служилых людей, что замерли над ними.

Уверен, каждый из них хотел сейчас прибить разбойников, но знал, я не одобрю.

Внизу у речушки, куда вел спуск, слышалась возня. Кого-то еще ловили.

Пахло жженым порохом. Стреляли именно здесь. Видимо, добивали отступающих. Надеюсь, все же никто из этих бандитов не ушел живым. Либо пленный, либо мертвый. Третьего нам не надо.

— Потери? — Спросил я, входя в круг света.

— Кха, воевода. — Яков поднялся. — Да вот…

Он указал на старика, плечами пожал, как-то неловко.

Эх, куда же ты полез… Дед. Тут в голове всплыла очень похожая сцена про Верещагина из культового советского фильма «Белое солнце пустыни».

Зачем⁈ И не смог я выкрикнуть этому деду: «Уходи с баркаса», а если бы и смог — не послушался бы меня святой человек. Отшельник. Помочь хотел, живота своего не пожалел. Зря. Черт! Зря! Как же зря.

— Наши что?

— Пара легких порезов, ничего серьезного. — Проговорил Яков. Голос его был полон грусти. — Старика жаль. Слаб, не выкарабкается.

Я сделал несколько шагов, присел на корточки. Навис над лежащим истощенным телом, закутанным в какие-то бесформенные лохмотья.

Лицо — сплошной синяк, губы сбиты в кровь. Рука перевязана, и на рану, на груди довольно грамотно тоже наложена повязка. Крови немного. Но… Он и днем, без ран, выглядел как живой мертвец. Изголодавшийся, принявший эту аскезу во имя господа.

— Отец, ты как? — Спросил я спокойно. Дотронулся до лица, аккуратно с глаз волосы убрал.

— Успел… Предупредил… — Говори он одно и то же одними губами. — Успел… Предупредил…

— Да, старик. Да, ты молодец! — Пришлось мне скривить душой, но язык не поворачивался говорить сейчас ему, что зря он собой пожертвовал. Зря все это проделал. Ведь без его помощи все было бы даже лучше.

Человек отдал все, себя не пощадил, чтобы разбойников остановить, нас предупредить.

Жаль, безмерно жаль, что так вышло.

— Старик! Спасибо тебе! — Провговорил громко. — Спасибо! Отец.

Я чувствовал, что Яков смотрит на меня с удивлением.

— Возьми… — Он открыл глаза, уставился на меня, словно в душу посмотрел. — Возьми его. Это же его дар. Бо… Божий.

Он дернулся, захрипел, не смог вдохнуть и умер.

Я ощутил это, неспешно прикрыл ему глаза, вздохнул. Поднялся.

— Все.

— Прости, воевода. — Яков сокрушался. — Кха… черт. Прости. Кто же знал, что он.

— Да никто.

— Как лучше он хотел, а вышло вон оно как. — Сокрушенно произнес подьячий. — Война.

— Бывает и так. Но, жертва его… Она же ненапрасная все же вышла. — Вздохнул я тяжело. — Для него ненапрасная. Ему она важна была. Умер уверенный, что спас всех нас. Похоронить надо, утром. Серафиму скажу, чтобы все по канону было как положено. И крест, думаю, срубить здесь. Чтобы место отметить.

Постоял, посмотрел в огонь. Пламя танцевало, облизывало новые бревна, поднималась по ним, дымило. Поленья трещали.

Добавил.

— А спас, заберем. Он так хотел.

С этими словами двинулся к тому месту, где была та самая странная икона. Яков следил, а мной. Чувствовался его изучающий взгляд.

На ветвях было закреплено несколько лучинок. Они обугленными были и немного дымили. Молился старик, видимо, перед тем, как тревогу поднять. Увидел, что лезут от реки и закричал. Не дал татям незаметно подойти.

Да и пара пятен крови здесь была. Здесь он принял свой бой. Встал за нас всех.

Ну а мои, что в засаде сидели, видимо, сразу и ударили. Как услышали шум, не стали ждать. И это верно. Хорошо сработали.

Сделал еще шаг. Отодвинул ветви, пробрался к самому образу. Вгляделся в эту деревяшку. Ночь, не видать ни рожна. Взял, считай больше на ощупь. Палец во что-то вязкое влез. Чудно. Я присмотрелся и понял, что на неровной поверхности проступили капельки смолы. Не мирра, это точно, не пахнет так, как должно в храме. Иной запах, лесной, дикий.

Наша Русская смола.

Плакал спас по старцу.

Здесь и мне, калачу тертому, человеку прожженному и видевшему многое — в чудеса, как не поверить? Но, с приличной долей скептицизма я скрепил сердце. Объяснение всегда найтись может, да и не до него сейчас. Работы вагон и тележка в придачу.

Повернулся к Якову, подошел.

Он смотрел на меня, спросил.

— Ну что? Допрашивать? Кха… Господарь.

Да, надо бы заняться пленными.

— Спас Серафиму передадим. Не знаю, что делать с ним. Пока воевать будем, пускай батюшка хранит. А дальше… — А что дальше, я признаться не думал, как быть-то с этой священной реликвией. Добавил чуть помедлив. — После Собора там и решится как-то.

— Да. Сделаю.

Я слышал, что от речушки бойцы поднимают пленников. Пиками гонят вверх, понукают, приказывают зло. Вручил нерукотворную икону Якову, тот вгляделся на нее, ахнул, на меня уставился, потом опять на дерево.