С северной же стороны, единственно не имевшей водной преграды, осаждающим сначала было нужно взять посад, расположенный на соседнем холме и так же окружённый частоколом со рвом, и лишь затем, преодолев глубокий ров, вновь упереться в крепостные стены на вершине Красного холма, с их сторожевыми башнями и пушками.

В общем, быстро взять этакую крепость без серьёзной артиллерии, можно только забросав телами своих воинов, что Ходкевич себе позволить не может, а несколько 3-фунтовых пушек, что гетман притащил с собой, на роль осадных орудий никак не тянут.

Вскочив на коня, через Никольские ворота, въезжаю в город, спускаюсь с холма к суетящимся на склоне мастеровым. Потянувшиеся с окрестных деревень крестьяне вооружены были кое-как и в военном плане серьёзной силы не представляли. Поэтому наиболее боеспособных из них я отдал под командование Кузьмы (Кривонос был, пока, единственным воеводой, что появился вслед за мной в Болхове), который собрал под своей рукой около тысячи выживших стрелков. Вокруг старожилов и формировался новый отряд. Мушкетов у меня лишних нет, а вот простенькие пики сделать можно. Вот пусть и обучает. Остальных новоприбывших я отправил на строительство дополнительных укреплений. Пусть хоть так свой хлеб отрабатывают. И так с прокормом этакой оравы начали проблемы появляться.

Ещё до меня дошли вести о прибившихся со своими отрядами к Скопину-Шуйскому Тараске и Ефиме, о ранении попавших в плен Пожарском, Татищеве и Борисе Грязном, гибели Мизинца, Дмитрия Трубецкого, Татева, Шереметева и недолго побывшего в чине окольничего Тимофея Грязного. Такая вон печальная арифметика по результатам сражения получилась.

Ефима перехватываю на въезде в город. Рядом с десяток рейтар и, я мысленно кривлюсь, поминая чёрта, Захарий Ляпунов!

— Государь.

Соскочив с коня, поднимаю с колен Ефима, обнимаю, похлопывая по спине.

— Рад, что живой.

— Да что мне сделается, Фёдор Борисович, — сконфуженно затоптался воевода, не ожидавший такой чести. — Кони у нас резвые. Как Дмитрий Михайлович повелел уходить, мы и утекли. Там, правда, черкасы вслед погнались. Очень уж их Тараско со своими кирасирами шибко обидел. Так мы их, версты через три развернувшись, в сабли встретили. А потом уже на Юг, навстречу князю Михаилу пошли.

— Выходит, уже была битва? — моё сердце сжалось в радостном предчувствии. Просто не отпустил бы Скопин-Шуйский рейтарский полк до сражения. А на беглеца после поражения Ефим со своими рейтарами не походил. — Разгромили Ходкевича?

— Не то чтобы разгромили, царь-батюшка, — замялся воевода. — Два дня бились да наскоки его конницы отбивали. А потом гетман со своего лагеря снялся и обратно в сторону Брянска ушёл. Князь Михаил Васильевич следом пошёл, а мне разрешил к тебе, государь, в Болхов уйти. И вот Захария Петровича с сеунчем (послание с известием о победе) к тебе послал.

Нехотя оборачиваюсь к Ляпунову, кивком головы, поднимаю с колен. Из братьев Ляпуновых я больше всего не любил именно Захария: и сам Захарий славился шебутным, неуживчивым характером, и осадочек после нашей прошлой встречи под Коломной остался. Но сейчас, после поражения от Ходкевича, мне помощь рязанских полков была нужна как никогда. А потому, и свою антипатию на время усмирить можно, и брата рязанского воеводы радушно принять.

— Здрав будь, государь, — с поклоном протянул он два свитка. — Послание тебе привёз, царь-батюшка, от князя Скопина-Шуйского и брата моего воеводы рязанского Прокопки Ляпунова.

— И ты будь здрав, Захарий, — кивнул я Никифору. Тот выступил вперёд, забирая свитки. — Знаю о том, что вы с братом Прокопием князю Михаилу изрядно супротив татарвы помогли. За то обоих золотым жалую.

— Благодарствую, государь, — вновь падает на колени Ляпунов. — Мы отслужим.

Отслужите, куда вы денетесь. Вот от поляков отобьёмся и я вас воеводами в Воронеж и Белгород пошлю; к так ненавидимым вами татарам поближе, а от Переяславля-Рязанского — подальше. Глядишь, и для дела польза, и мне спокойнее.

— Ладно — махнул я рукой. — поехали в Кремль. В честь первой победы над ляхами можно и попировать.

По дороге вновь подозвал к себе Ефима.

— Как князь Михаил? Шибко по жене убивается?

— По виду не скажешь, — пожал плечами воевода. — Но думаю, да.

— Дела.

Весточку о неудачной попытке переворота мне привёз всё от же Матвейка, по-видимому, ставший персональным гонцом ко мне от Грязного. Сам государев слуга узнал о готовящемся перевороте от князя Куракина, для виду согласившегося поддержать заговорщиков, но сохранившим верность мне. Вот только времени у моих воевод осталось совсем мало. И если в Кремле ворвавшимся туда боярским холопам и примкнувшим к восстанию полторы сотни стрельцов, устроили тёплую встречу, то отправить помощь на подворье Скопина-Шуйского, Грязной уже не успел.

И ладно бы заговорщики просто уволокли с собой Марию Шуйскую с сыном. Не сильно им это помогло. Еле ноги потом из Москвы унесли. Но они ещё зачем-то княгиню Александру убили.

По мне, так глупость несусветная. Мстиславский с Воротынским заклятого врага таким образом себе заполучить умудрились. Да и того же, Бельского, схваченного в Кремле на самосуд Скопину придётся отдать. Глупость, говорю же. Видимо, либо не признали её в потёмках, либо сгоряча кто-то застрелил.

Ладно, посмотрим, как оно дальше повернётся. Особенно, если учесть, что по слухам, бояре с бывшей царицей и новоявленным царевичем в Смоленск сбежали. Сильно мотивированный воевода у меня теперь есть, а я теперь со стороны на это безобразие посмотрю. К руководству армией лезть не буду.

Глава 12

Глава 12

19 мая 1609 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Москва бурлила, взбудораженная тревожным известием.

Царь! Царь возвращается! Да не просто так, а с поспешанием. Шибко гневен, сказывают, что москвичи опять супротив него бунтовать взялись.

«Очевидцы», косясь по сторонам, шёпотом рассказывали о сотнях казнённых в Туле и Серпухове, о публичном обещании государя покарать москвичей, как в своё время Иван Грозный Новгород покарал, о намерении разгневанного царя перенести столицы в Кострому. Кто-то особо «глазастый» у царских стремянных даже притороченные к сёдлам собачьи головы разглядел, даром, что я на тот момент ещё в верстах тридцати от Москвы находился!

В общем, большой радости от моего приезда москвичи не испытывали, гадая, чем обернётся для города провалившаяся попытка переворота: казнями, дознанием, репрессиями? Но страхи страхами, а внешне всё выглядело вполне благолепно: торжественный «комитет по встрече» во главе с патриархом Иаковом у ворот, раболепные поклоны заполнивших улицы горожан, задорный звон колоколов.

Соскочив с коня, подхожу под благословение к патриарху, на глазах у всех обнимаю Грязнова, демонстративно награждаю шубой Куракина. Это всё так, аванс; пусть люди видят, что я оценил заслуги этих двоих в разгроме воровского заговора. Позже с каждым отдельно на эту тему поговорю.

Отмахиваюсь от Власьева и Семёнова, наладившихся уже было по дороге мне что-то доложить и неожиданно сворачиваю в сторону от Кремля.

— Это мы куда, Фёдор Борисович? — чуть слышно спросил, сразу насторожившийся Никифор.

— Куда, куда? — оглянулся я на главного рынду. С возвращением в Москву Никифор сбросил, наконец-то, свою меланхолию, вернув себе былую привычку всюду совать свой нос. — Семечки лузгать, — и рассмеялся, потешаясь над выпученными в недоумении глазами.

Ну, да. О подсолничнике здесь ещё не знают. Но это мы быстро исправим. Пока я тут в походах грязь месил, из Архангельска первый обоз пришёл и кроме оборудования и материалов для заводов в Туле и на Урале, Джон Белтон мне помидоры, кукурузу и подсолнечник привёз. Так что будет теперь чем отца Феодосия озадачить. Его, кстати, в феврале вместо умершего в конце прошлого года отца Пафнутия в крутицкие митрополиты возвели. Так что пусть теперь отрабатывает.

На подворье Скопина-Шуйского нас ждали. Выходит, выполнил мой наказ Матвейка, принёс весточку княгине. Елена, встав на два шага впереди празднично одетых по такому случаю челядинцев, поклонилась, собственноручно протянув хлеб-соль, позвала в хоромы.

— Не обессудь, княгиня, да только времени у тебя гостить, нет совсем. Сама же ведаешь, что Сигизмунд с великим войском к Москве идёт. Нужно город к осаде готовить. Я и без того, даже в Кремле не побывав, с дороги сразу к тебе заехал; в горе твоём утешить да виновных в гибели княгини Александры пообещать покарать.

За спиной зашептались. Честь, и вправду, была велика. Когда такое было, чтобы царь, вернувшись после долгой отлучки в Москву, сразу с дороги кого-то из бояр своим визитом почтил? А тут даже не боярина, а вдову боярскую. Да ещё в такое время.

Не знаю уж какая муха укусила польского короля; скорее всего на Сигизмунда повлияло самовольное наступление Ходкевича и опасение, что великий литовский гетман покорит Московию без него. Не так уж это и важно. Главное, что в этом пласте реальности король дал уговорить себя Жолкевскому и, оставив под Смоленском осадный отряд, двинулся к Москве.

Вот и пришлось мне, бросив Болхов (никакая осада теперь, после отступления Ходкевича из-под Орла, городу не грозила), срочно возвращаться в столицу. Прежде только Кривоносу велел с собранным полком следом идти да Ефима с рейтарами обратно к Скопину-Шуйскому с наказом князю действовать по своему разумению, отправил. Он в военной стратегии намного больше моего понимает.