— Госуда… — дёрнулся было, почувствовав неладное, Никифор и тут же осёкся, напоровшись на бешеный взгляд, сдал чуть назад, втянув голову в плечи.

Я глубоко вздохнул, стараясь справиться с накатившим бешенством, скрипнул зубами, пытаясь удержать в себе хлёсткие слова. Ещё не хватало на ближнике свою злость сорвать. Он то к случившемуся никаким боком не причастен. А имена виновных в поджогах я скорее всего и не узнаю никогда.

Хотя нет. Может и узнаю. Те мародёры, что в случившемся виноваты, вслед за основными силами Зборовского вглубь Москвы не пошли, а значит, с большой долей вероятности, могли спастись, в первых рядах вырвавшись из города. Нужно будет, если победим, пленных о случившемся поспрашивать. Может, увидел кто чего или один из поджигателей своим «подвигом» ненароком похвастался? Эх, жаль, Василий Григорьевич не на шутку занедужил и Лызлов во вчерашней мясорубке пропал. Они бы быстро до правды дознались! А уж там я бы этих пироманов по-царски отблагодарил. И не дрогнуло бы ничего внутри!

— Чего смотришь⁈ — не удержавшись, всё же рявкнул я на главу моей охраны. — В Кремль возвращаемся. И пса пусть подберут. Передашь Никитке-псарю; если выходит, золотым одарю.

До Кремля я не доехал. На въезде в Белый город навстречу кинулся Василий Грязной, осаживая взмыленного коня.

— Государь! Дедушка, Василий Григорьевич умирает! Тебя кличет!

Грязной умирал. Когда я ввалился к нему в спальню, старик чуть дышал, не в силах пошевелить даже рукой. Лицо ближнего боярина как-то сразу осунулось, постарев ещё больше, взгляд утратил остроту, подёрнувшись еле заметной пеленой. И всё же бывший опричник из последних сил держался, твёрдо решив перед смертью поговорить со мной.

— Вот и всё, Фёдор Борисович. Пришло время перед Господом ответ держать, — Грязной говорил очень медленно, с явным усилием протискивая слова сквозь начавшие неметь губы. — Благодарствую, государь, что откликнулся на мой зов, пришёл попрощаться с холопом твоим верным.

— Я не мог не откликнуться, Василий Григорьевич, — сжал я холодеющую кисть. — Если хочешь о чём то попросить; проси.

— Поблагодарить хочу, — попытался выдавить на своём лице улыбку старик. — За то, что не на чужбине рабом умираю, за то, что возвысил холопа своего выше меры. Об одном прошу, внука Васятку своей милостью не оставь и жениться ему на княгине Ирине Черкасской повели, как у нас с её братом Иваном сговорено было. Пусть хоть он род наш продолжит, раз Борьку казнили.

— Может ещё и не казнили, Василий Григорьевич, — попытался я успокоить старика. — Бог милостив. Когда мне вчера в Кремль пленённого полковника Зборовского привели, я сразу к польскому королю гонца отправил, предупредив, что обращаться с польскими шляхтичами будут точно так же, как они с русскими пленными обращаются. А если, поляки, паче чаяния, кого-то из моих подданных казнят и особо то твоего внука касается, то на следующий день я всех пленных шляхтичей во главе с Зборовским на глазах у всего их войска на кол посажу. Не должен король Бориса тронуть. А там, глядишь, его да князя Пожарского на того же Зборовского сменяем.

Здесь я Грязному не врал. Шансы, что Сигизмунд не осмелится убить его внука, были неплохими. И дело тут было вовсе не в ценности польского полковника. На Александр Зборовского королю было наплевать. Не велика персона да и семейство Зборовских не входило в число сторонников королевской власти. Но мучительная, позорная казнь польского полковника и других шляхтичей и осознание того, что и других, по вине короля, в случае попадания в плен ждёт то же самое, популярности среди шляхты Сигизмунду точно не добавит. Здесь и до откровенного бунта и развала войска может докатиться.

— Как Бог даст, — прошептал боярин, прикрыв глаза. — Об Иване Черкасском и Матвее Лызлове слышно что?

— Нет, — покачал я головой. — Они вместе с Зборовский на Крымский брод сунулись. Может в реке утонули, может в огне сгинули, — перед глазами вновь всплыли скорчившиеся, обгорелые тела, наполняя сердце гневом: — Найду тех ляхов, что Москву подожгли, лёгкой смертью не умрут!

Грязной с видимым усилием вновь открыл глаза и выдавил слова:

— Не нужно ляхов искать, государь. Это я приказал Матвею Скородом поджечь.

— Что⁈ — не поверил я было услышанному. И тут же осознал, что старик не врёт. — Но зачем? Ты знаешь сколько народу в том пожаре погибло⁈

— То неслухи погибли, что твой указ в Белый город уйти, не исполнили. Зато тот отряд, что в город вошёл, почти под корень извели. То для твоего войска большая подмога. — Грязной захрипел, давясь слюной, но продолжил выплёвывать слова: — Ты слишком мягок, государь. Через то и тебе, и всему государству большая поруха выйти может. Шуйскую с младенцем пожалел, теперь вокруг ворёнка все твои враги собрались, Мстиславского не казнил, он во главе заговора на Москве встал. Не щади воров, государь. Всех их нужно уби…

Потом я ещё долго стоял, не сводя взгляда с потухших глаз старика, закрыл ему веки, сложил руки на груди. Вновь постоял, прощаясь с верным соратником. Целая эпоха ушла вместе с ним. Суровая, кровавая, грозная. Был ли он прав в своём стремлении решать все проблемы кардинальным путём? Не знаю. У мня ещё будет время над этим подумать.

* * *

— А на совет не позвали. Словно псов, когда в них надобность пришла, кличут.

Филарет не ответил, хмуро провожая выходящий из королевского шатра полковников. А что тут ответишь? Прав князь Иван Голицын; не в чести они у Сигизмунда с тех самых пор, как того в Смоленске пушками встретили. Совсем не в чести. Вроде и не пленники, а под приглядом держат. Особенно после того, как известие о побеге его брата, Андрея, до короля дошло. И вроде погиб сам Андрей, утонув в Богом забытой речушке, а отношение со стороны польских панов уже не изменилось. Они и раньше то морды при виде московитов-перебежчиков кривили, а теперь самый распоследний шляхтич, что в поход себе даже клячу купить не смог и пешкодралом до Москвы дотопал, через губу разговаривает.

— Небось опаску имеют, что среди нас Годуновский послух есть, — возразил Салтыков, криво улыбнувшись. — Оттого на военный совет и не зовут. Узнает, вор, что король с гетманами задумали да сбежит о том Федьке рассказывать, как князь Андрей сбежал. И поделом ему, Иуде, что в реке утоп!

Филарет поморщился.

Вот зачем? И так в последнее время неладно среди них. Мстиславский с Воротынским всё время грызётся; упрекает, что в неудачный заговор его вовлек, Трубецкой, в Москве вместе со Зборовским сгинул, Голицыны мрачнее тучи ходят и тоже друг с другом постоянно собачатся. А тут ещё Салтыков их по больному бьёт. Вместе держаться нужно, а он разлад вносит. Вон, Иван Голицын уже багроветь начал. Того и гляди, Салтыкову в бороду вцепится.

К счастью, в этот момент, из шатра выглянул королевский референдарий, пан Гонсевский.

— Входите. Король ждёт вас.

В королевском шатре было немноголюдно. Кроме самого короля за походным столом сидели оба великих гетмана: Жолкевский и Ходкевич, отец Барч, вернувшийся к ним Гонсевский и неожидано принявший близко к сердцу гибель племянника великий канцлер литовский, Лев Сапега, увязавшийся за Ходкевичем в поход.

— Здрав будь, твоё королевское величество, — Филарет с силой сжал посох, стараясь не смотреть на стол. Пировали только что паны, а их к объедкам позвали! Словно холопов каких! Большего оскорбления и придумать сложно. Бывший патриарх твёрдо решил, что за стол, как бы не звали, не сядет. Уж лучше в железо сесть или голову на плаху. Всё меньше порухи для чести будет. Сзади отвесили королю поклон бояре. — И вам, благородные паны, здравствовать.

Сигизмунд небрежно кивнул, но за стол не позвал, махнув рукой в сторону лавки, стоящей у стенки шатра. Благородные паны на приветствие не ответили, слишком увлечённые более важными делами: гетманы о чём то тихо беседовали, Гонсевский потянулся к бутыли с остатками вина, а Сапега, смачно чавкая, обгладывал большую кость, пачкая дорогой жупан капающим жиром. И лишь отец Барч, кивнув, ласково улыбнулся.

И вновь Филарету стоило большого труда сдержаться, пряча глубоко в душе лютую ненависть к своему оппоненту. Богом проклятый иезуит за последнее время немало крови у него выпил, склоняя к унии и признанию власти римского папы. Насилу отбрехался, объяснив, что принятие им католичества сплотит вокруг Годунова даже его врагов. Сначала нужно власть в Москве захватить, а уже после об унии разговоры вести.

Ну, ничего. Нам бы лишь Годунова с трона скинуть и на его место Ванятку Шуйского посадить. А потом, как только Сигизмунд обратно к себе в Варшаву уберётся, и против поляков людишек поднять можно будет. Вон и бояре его в том поддержат. Вон как в ответ на здешнее гостеприимство злобно сопят. Даже Салтыков, главный польский радетель, мрачнее тучи сидит.

— Вчера, после того как полковник Зборовский ворвался в Москву, московиты подожгли город, — потягивая вино из кубка, первым прервал молчание Гонсевский.

— Московиты ли? — искривил губы в ироничной улыбке Мстиславский.

— Московиты, — не пожелал заметить иронии в словах князя поляк. — Капитан Мацей Доморацкий самолично видел, как от дома к дому бородачи с факелами бегали. Даже порубить некоторых со своими людьми успел да только поздно было.