И я посмотрел, но там и правда было пусто, никого и ничего, что радовало. Про вызов-то я ляпнул, конечно, не подумав, и уж совсем не улыбалось мне биться тут с кем-нибудь непримиримым по-настоящему, но слово не воробей, пришлось бы, и пришлось бы всерьёз.

— Тогда поздравляю всех с этим знаменательным событием! — я встал и повернулся направо, уменьшив огонь в мангале до минимума, а то ведь недолго ему осталось, развалится же, — от всего сердца поздравляю!

И я поклонился им, не жалея спины, и они мне в ответ тоже, но потом, выпрямившись, стали мы смотреть друг на друга в молчании. Они чего-то ждали, не спеша уходить, а я опешил невольно, я-то думал, всё уже, попрощаться осталось, чаю попить, на горшок и баиньки.

— Официальная часть окончена, — подумав, сказал я им, — если что. А, вы, наверное, на банкет нацелились? Надо бы, конечно, а то как-то не по-людски получается, но в доме же у меня шаром покати, сами видите. Так что позже, обещаю, вот в силу войду, барахлом обрасту, выберем какую-нибудь ночь потемнее и устроим пир.

— Не! — отозвался мне за всех Тимофеич, — пиры пировать — дело хорошее, но ты же обещался нас беречь и защищать, и огонь тому был порукою! Когда начнёшь?

— Здрасти, — и я, устало вздохнув, уселся в кресло, — сейчас, на ночь глядя? До утра потерпеть нельзя?

— Можно, — согласно кивнул мне Тимофеич, — чего ж не потерпеть-то, жили же мы до тебя как-то и ничего. Можно потерпеть, отчего нет. Но надо бы сейчас.

— Жалуйся, — махнул я рукой, — но, если и в самом деле не срочно, отложу на завтра или на другой какой день, так и знай. И ещё, в дрязги ваши между собой я влезать не собираюсь, ясно тебе? Не сумеешь примирить кого-то — получите все трое, или даже пятеро, вот так. Ты, помощники твои, и истец с ответчиком, все огребёте поровну.

— Да не то! — поспешил утешить меня Тимофеич, — с этим мы сами! Вот ещё, не хватало бегать к тебе по пустякам! А только возможность такую можно ждать годами, десятками их, но и хватать её надо сразу, сию минуту, чтобы лихо не дразнить. Исстари так заведено, ты уж не обессудь.

— Посмотрим, — невольно заинтересовался я, — и давай уже переходи к делу. Что за возможность?

— А ну-ка, — повернулся он к своим, — худо всё своё сюда несите, да быстро! И не голыми руками, а в лопухи заверните, в тряпки поганые, палочками-веточками осиновыми прищемите, не касайтесь его! И не тащите всё зараз, уроните ещё, рассыплете же, лучше помоги сначала один другому, а потом наоборот! А что большое, всей линией сюда несите, один браться не моги! И всё сюда тащите, всю дурнину свою на хозяйстве до последнего!

Последние слова он прокричал уже в спины всем этим домовым, сарайным да гаражным, там много было ипостасей, всякие банники да омшаники, магазинных даже трое, и вот у всех у них нашлось это самое худо, потому что рванули они как на пожар, со злобной, веселой решимостью, как будто что-то давно свербило у них, жить мешало, и вот теперь появился шанс всё это избыть в одночасье.

— Так что, — повернулся ко мне Тимофеич, он единственный остался со мной, — тащат же люди в дома всякую гадость. Не понимают, стало быть, и не соображают. Кто по недомыслию, кто по жадности, а кто и нарочно приносит, чтобы другим худо сделать. Зависть, ревность, ненависть, гнев, вражда, гордыня — много имён у зла! И копится оно, и копится, и жизнь отравляет. И выкинуть нельзя, потому что оно там, за обочиной, силы своей не потеряет, а вот злобы накопит, да ещё и ожить сможет, если дух какой неприкаянный, неразумный, на него наткнётся в бесцельных блужданиях своих, и соединятся они, и обретут плоть, и вот тогда совсем плохо будет. А потому приходится нам всё это терпеть в дому, особенно если хозяин каждый день об этом помнит и утащить не даёт, и воровать да прятать, если забыл или невмоготу уже.

— М-да, — я насторожился всерьёз, — и много такого у вас?

— Много, — вздохнул Тимофеич, — с до-войны копится.

— Какой ещё войны? — обалдел я, — Великой Отечественной, что ли?

— Не знаю, — пожал плечами домовой, — может, и этой. Наши тогда тот берег воевать ходили, с конца лета и до осени. Много народу сюда приехало, военного, столпотворение прямо было! С танками да пушками! А по деревням и посёлкам прошлись частым гребнем, и был там такой же Сварожич, в форме только, не как ты. Гимнастёрка плотная, хаки цвет, да с погонами! А на погонах звёздочки золотые! И пуговицы золотые тож! Штаны синие, широкие! А сапоги до того начищены, что глядеться можно было, как в зеркало! Фуражка на голове, а на боку пистоль железный! А сам быстрый, резкий, властный да суровый, но справедливый! Не захотел он нами володеть и княжить, хоть мы и просили, но худо всё пожёг тут в одночасье, не разбираясь, и дышали мы потом много лет легко, хоть и трудно народу жилось тогда! И обещал ещё приехать, с проверкой, через года, но забыл, видимо, да и где ему про нас упомнить-то!

— Ого, — мне стало по-настоящему интересно, история прямо оживала на моих глазах, — а звали его как?

— Товарищ капитан его звали, — пожал плечами Тимофеич, — молодой он был, моложе тебя. Панибратства не терпел, и своих и чужих железной рукой держал, разговоров по душам не вёл, приказами обходился, поэтому не узнал я его имени-отчества, побоялся поначалу спрашивать, а потом уж поздно было.

— Жалко, — вздохнул я, ведь такая ниточка была интересная, — очень. Народ, Тимофеич, должен знать своих героев, что ж ты так.

— Золотые твои слова, — вздохнул и он, разведя руками, — да только там такой герой был, что без дела и подойти не моги, да и по делу самую суть скажи и отбегай сразу же, не воруй время, издалека любуйся, если хочешь.

— А больше тебе таких на пути не попадалось? — на удачу спросил я, но не вышло, потому что развёл Тимофеич руки ещё шире, да горестно замотал головой.

— На отшибе ведь живём, — объяснил он, — никому наши дачи не интересны, а в последнее время худеет наше место, дома брошенные появляются. В городах сейчас вся жизнь, такие дела.

— Ну, ладно, — утешил я его, — не переживай, все не исчезнут, кто-то да останется. И смотри, тащат уже чего-то!

В решётку забора, прямо рядом с воротами, аккуратно просачивалась первая парочка нечисти, осторожно державшая своё завёрнутое в тряпку худо палочками, вот как китайцы рис едят, вот так и они делали, восемь палочек на четыре лапки.

— Подождите, — махнул я на них, разогнавшихся таких, рукой, а потом встал, подтащил своё кресло поближе к мангалу, да соорудил ещё перед ним небольшой постамент-площадь из девяти кирпичей, чтобы было им, значит, куда худо класть. — Сюда давайте.

И они осторожно положили передо мной на эти кирпичи свой свёрток, и вручили мне палочку, осиновую, и я этой палочкой развернул тряпку, да обнаружил внутри маленькую куколку, истыканную иголками, и было в этой куколке столько своей злобы и столько чужой боли, что я громко охнул вслух, не сдержался.

— Вот-вот, — укоризненно поддержал меня Тимофеич, — сорок лет уже лежит, всё никак не истлеет, на ненависти держится. Померли уж давно обе, что та, что эта, а оно как живое, гляди, всё мечтает зацепить кого ещё, измучить, в могилу свести, гадость такая! Тьфу, погань!

— Совочек найдите мне, пожалуйста, — попросил я двух домовых, что стояли и смотрели на ими принесённое, — в сарае где-то был, железный такой, с деревянной ручкой. Видел я его сегодня там, не помню только, где именно.

Домовые мгновенно усвистали в подсобное помещение и, пока они там громыхали чем-то, я встал, достал ножик, да обновил рану себе на предплечье, добавив в мангальное пламя своей крови, причём щедро так. Тимофеич обалделыми глазами следил за мной, и я счёл за лучшее объясниться:

— Всерьёз же всё! Вдруг выскочит? А так кранты ему, с гарантией, я ведь кровью своей вчера двух ведьм упокоил, навсегда и без возврата, так что знаю я, что делаю, не переживай.

И Тимофеич понятливо кивнул, а потом, подумав, поклонился с уважением да застыл было в поклоне, подбирая слова, но тут, слава богу, домовые с совочком подскочили, прервали этот церемонный балаган.

— Спасибо, — поблагодарил я их, и они расцвели от удовольствия оба, — но приступим! Жить такое не должно, это точно!

И я палочкой закатил на совок куколку, тряпку, в которую она была завёрнута, тоже, от греха подальше и, раскочегарив огонь в мангале посильнее, бросил всё это туда.

Сначала не было ничего, два-три удара сердца не было, зато потом огонь взревел, загудел, как будто кислородом из баллона туда дунули, и заметалось в мангале что-то чёрное, и попыталось выскочить, и ускользнуть хотя бы копотью, чтобы осесть где-нибудь, чтобы сохранить себя мелким гнусом или хлопьями сажи, но шансов у него, у этого непонятного мне зла, не было, ведь не простой это был огонь, а тот самый, на крови моей, и управлял я им, как собственными руками, так что избавили мы дачи от этой погани, сожгли её всю без остатка.

— Вот и хорошо! — заценил мои действия Тимофеич, — вот и ладно! Вот теперь жизнь у нас наладится, точно вам говорю!

Я оглянулся, с кем он там, и увидел, что народу сказочного во дворе прибавилось, и все они держали осторожно в лапках что-то, и все вытягивали шеи, с восторгом глядя на меня и на волшебный мангал, и все радовались.