Я стою, как статуя, и жду. Нет — не жду. Просто больше некуда деться.

Матушка не смотрит на меня. Она говорит что-то Севелии, та кивает, деловито, как хозяйка, разбирающаяся с нерадивой служанкой.

Лавана закатывает глаза и делает вид, что зевает.

Каэль просто наблюдает.

Один из лиордов-драконов в первом ряду шепчет соседу:

— Император так и не появился?

Сосед отзывается с усмешкой:

— Конечно нет. Думаешь, он хотел видеть, как Ретьен избавляется от жены? Сильрик Пламенорождённый терпеть не может слабых.

К ним наклоняется третий, понижая голос:

— Думаю, он что-то ищет.

— Что? — одновременно переспрашивают двое.

— Артефакт, — почти не шевеля губами, произносит третий.

— Тот самый?

— Говорят, зреет заговор, — продолжает он. — Всё чаще ходят слухи, что кровь у Вейлов — не такая уж и чистая. У власти не драконы, а их жалкая подделка.

Первый фыркает:

— Думаешь, Сиятельный Защитник Истока позволит свергнуть брата? Вот ещё!

Голос второго звучит резко:

— А что он сделает, если артефакт окажется у Совета?..

Я вслушиваюсь и не понимаю, о чём они шепчутся. Какой артефакт? Но дальше слов не следует, потому что в этот момент возвращается Тэя с крошечным серебряным сундучком в руках. Она открывает его, и в зале слышится приглушённый вздох. Родовой артефакт ещё никогда не показывали столь открыто.

Закрываю глаза.

Я видела семейную реликвию сотни раз. Внутри сундучка кольцо из эльоринского серебра, сплетённое с нитями пурпурной магии. Это не просто металл. Это память рода. Его воля и суд.

Тишина натягивается, как струна. Ни шороха, ни дыхания. Только ожидание.

— На колени, — произносит матушка.

Я не двигаюсь. Пальцы сжимаются в кулаки. Слышу, как бьётся кровь. Бьётся, но не зовёт.

— На колени, — повторяет она уже громче. — Или тебе помочь, Аэлина?

Я опускаюсь. Медленно, без слов. Не потому что сдалась. Потому что это последняя ступень. Потому что я хочу помнить этот холод.

Мрамор подо мной ледяной. Платье не смягчает позора.

Мать подносит артефакт к моему виску.

Он поёт. Узнаёт меня. Драконьи чешуйки на висках нагреваются, будто кто-то изнутри коснулся огнём. Магия струится по венам. Я не вижу её, но чувствую: она рвётся наружу — в кости, в родовую нить.

И тут же исчезает. Связь обрывается. Те крохи магии, что были во мне, больше не отвечают.

Вдруг становится холодно. Не телу. Моей крови. Моей сути. Как будто всё, что делало меня частью рода, выжжено, и осталась только оболочка.

Матушка отходит на шаг, возвращает артефакт в сундучок, и даже не смотрит.

— Аэлина Р’алтея, род Фавьен отрёкся от тебя, — произносит мать. — Магия рода больше не твоя. Отныне ты не имеешь права носить имя рода, не имеешь права войти в родовой замок, пользоваться родовой магией, говорить от имени рода.

Я больше не Фавьен.

Поднимаюсь. Руки машинально касаются висков. Одна сторона лица по-прежнему украшена прозрачными чешуйками. Другая — гладкая. Неукрашенная. Оголённая.

— Моё уважение роду, — произносит лиорд Эмбрьен, склоняя голову. — Вы истинная глава дома, лиора Валерисса. Вы поступили согласно традиции.

Лиорды-драконы больше не смотрят на меня, как будто я уже не существую.

В зале кто-то негромко аплодирует. Осторожно, чтобы показать поддержку не мне, а Фавьенам. Матушке. Севелии. Новому союзу. Остальные подхватывают, словно по команде, и вот уже кажется, что отречение было не позором, а триумфом. Правильным выбором. Чисткой.

Я стою посреди мраморного льда. Без рода. Без имени. Без огня. Но стою.

Матушка поворачивается к Тэе:

— Уведи её. Пусть ждет в моих покоях.

Но сестра не двигается. Глаза у неё краснеют, пальцы судорожно сжимаются на складках лавандового платья.

— Уведи, — повторяет матушка, уже холоднее. — Сейчас. Или хочешь, чтобы и тебя вычеркнули вместе с ней?

Тэя делает шаг ко мне. Один. Потом второй.

Я чувствую, как дрожит её дыхание. Мы смотрим друг на друга — две дочери одного рода, но по разные стороны черты.

— Пожалуйста, — шепчет Тэя. — Просто пойдём.

Я киваю.

Потому что иначе рухну.

Потому что если заговорю — закричу.

Тэя берёт меня за руку, неловко, не по этикету. Но крепко.

Мы выходим под взгляды, как похоронная процессия, в которой мёртвой оказалась я.

Империя драконов - Ильорин

Ильорин, некогда цветущая человеческая империя, теперь принадлежит драконам.

Сердце Ильорина – величественная Цитадель, оазис роскоши и изобилия, ревностно охраняемый новыми хозяевами.

Ее фонтаны все еще бьют живительной влагой, и она стала самым ценным сокровищем в этой изнывающей от жажды империи.

Тринадцать регионов, некогда процветавших, влачат жалкое существование, отправляя в Цитадель зерно, ткани, металлы, другие ресурсы – все это в обмен на воду.

***

Только сейчас я понимаю, что вовсе не видела Каэля. Я была настолько поглощена этим фарсом, что даже не заметила, куда он делся.

Наверное, Каэль остался в зале — среди гостей и музыки. Хотя какая теперь разница? Если мой выстроенный, привычный мирок рассыпался.

Я попала в тело Аэлины десять лет назад. Тогда мне было тридцать один, ей — двадцать пять. И со временем привыкла быть ею.

Отец быстро выдал меня замуж за Каэля, и... я полюбила его. Научилась угадывать его настроение по шагам, по тому, как он снимал перчатки. Научилась быть удобной. Полезной. Любящей.

Иногда я вспоминаю утро в спальне. Окно выходило на водный резервуар, спрятанный во внутреннем дворике. Вода стекала по мраморным стенам, словно Цитадель забыла: в этом мире реки давно высохли. Поверхность была гладкой, как зеркало. Шторы ловили влажный ветер, будто хотели улететь.

Я сидела за низким столиком, передо мной — фарфор, блюдце с гранатом и мёд на лепестках роз. Горничная переливала чай из серебряного чайника в чашку. Всё было идеально — как положено лиоре.

Каэль входил редко. Но если входил — я замечала это по тени на полу. Он никогда не здоровался первым. Только смотрел — оценивающе, как на витрину.

Если я не ошибусь — в цвете платья, в выборе заколки, в формулировке ответа — он будет доволен. А его одобрение означало одно: всё правильно.

Смешно, правда?

Я выучила его вкусы, его молчания, его едва заметные кивки. Знала, когда можно заговорить. А когда — лучше молчать, пригубив чай, и уставиться вдаль, делая вид, что меня тоже волнует политика империи.

У нас был распорядок. Не жизнь — распорядок. Три слова за завтраком. Пять — за ужином.

Иногда он прикасался к моей щеке — почти ласково, как дракон, который гладит собственную тень.

Я называла это заботой.

Каэль дарил мне драгоценности. Не потому что любил. Потому что это было уместно. Я носила их, как броню. Чтобы не думать, что он ни разу не спросил, отчего я не сплю по ночам. Ни разу не спросил, кто я такая на самом деле.

А я и сама почти забыла. И всё же…

Иногда ветер ловил уголок шторы, и комната становилась похожа на лодку. Легкую. Скользящую по озеру. Настоящему озеру из моего мира. Тогда я закрывала глаза — и представляла, что могу уйти. Просто встать и уйти, босиком, без имени рода, без капель[1], без него.

Свет ложился полосой на стену, чай медленно стекал по фарфору, — все было по-настоящему.

Я просто женщина, живущая в тёплом доме. За дверью — не политика, а сад с мятой. Жизнь может быть простой. Не великой, не древней, не правильной — а просто моей.

Но я не уходила от Каэля. Потому что даже иллюзии требуют приличий.

И лишь в постели между нами всё становилось иначе. Каэль мог быть холоден днём, молчалив за ужином, почти равнодушен… Но ночью — менялся.

Его руки становились требовательными. Голос — хриплым. Взгляд — голодным. И в эти моменты я забывала, как дышать.

Мы сражались без слов. Как будто только кожа могла сказать то, чего не позволяли титулы, род и политика.

Каэль тянул меня к себе резко, будто боялся, что я исчезну. Я отвечала — потому что в эти мгновения хоть что-то во мне ощущало: я жива. Он прикасался так, словно знал моё тело лучше, чем голос. Никогда не спрашивал, что мне снится — но точно знал, как дрожит спина, если её медленно коснуться.

Он не говорил «люблю». Но целовал так, будто хотел утопить в себе.

И я тонула. Добровольно.

Мы пылали друг в друге, будто смерть была ближе, чем утро. И когда всё заканчивалось — он вставал, уходил к себе, оставляя на моих подушках запах хвои, мускуса и стали.

Я тогда думала: если уж нет нежности — пусть хотя бы будет огонь. Пусть сожжёт. Пусть не останется ничего — кроме нас.

Как это глупо...

Наши шаги с Тэей глухо отдаются в каменном коридоре Цитадели. Её рука всё ещё тёплая в моей.

— Не смотри, Аэлина, — тихо говорит она, вырывая меня из мыслей.