Академия стала для меня вторым домом. Или, скорее, настоящим. Там неважно было, как ты выглядишь, во что одета или насколько ловко шутишь на переменке. Там важно было, как держишь скальпель, сколько знаешь о клинических признаках у кошек с панлейкопенией и насколько чётко можешь поставить внутривенный катетер. Я грызла гранит науки с таким упорством, что даже самые суровые преподаватели со временем начинали относиться ко мне с уважением.

Пятилетний марафон закончился дипломом с отличием и распределением в районную ветеринарную клинику на окраине города. Небольшая поликлиника, тесные кабинеты, очередь из бабушек с кошками в авоськах, запах йодоформа, линолеум с пузырями. Но я была счастлива. Я носилась между приёмами, ассистировала на операциях, выходила по ночам к тяжёлым животным, подбирала на улице щенят, сама же и лечила их.

Первые годы были похожи на нескончаемую гонку. Уставала до потери пульса, ела на ходу, спала в ординаторской. Но это было по-настоящему. Я чувствовала, что живу.

Потом пришли тяжёлые времена. Конец девяностых. Жизнь в стране встала с ног на голову. Люди экономили на всём — еде, лекарствах, отоплении. О животных вспоминали в последнюю очередь. Клиника пустела. Мы сами покупали бинты и шприцы за свой счёт, приходили на работу с термосами, чтобы не тратиться на столовку, грелись у старенького обогревателя, который гудел, как самолёт. Некоторые мои коллеги ушли — кто-то в частные клиники, кто-то совсем из профессии. Я осталась.

Страна трещала по швам. Людям было не до кошек и собак. Им самим нечего было есть. Хозяйки приходили, плача, умоляя: «Посмотрите, пожалуйста, собачку… Но денег нет, вообще нет…» И я смотрела. Лечила чем могла, покупала лекарства за свои. Когда бывало совсем плохо, ездила на рынок — менять то, что не жалко, на бинты и перевязочные материалы.

Зарплату нам выдавали то мукой, то банками консервов. В клинике стало пусто. Я сидела одна, иногда с дежурным щенком под ногами, и думала: может, зря? Может, надо было послушаться маму, быть кем-то «приличным»?

А потом приходили те, кто помнил. Те, кого я когда-то спасла. Они приносили хлеб, лекарства, просто тёплые слова. Это давало силы.

С личной жизнью как-то не сложилось. Был один. Мы познакомились случайно, он работал водителем, часто заезжал подбросить коробку со щенками, помочь перевезти собаку после аварии. Мы начали встречаться, а потом расписались. Всё было… тепло. Просто. По-домашнему. Он обещал, что подкопит денег, уедет на заработки, а потом вернётся, и заживём.

Он уехал. И не вернулся.

Я не стала долго ждать и подала на развод. После этого перестала думать о семье и женском счастье, просто привыкла. Работать оказалось легче, чем чувствовать.

Начало двухтысячных принесло перемены. Страна потихоньку выныривала из экономической ямы. Жизнь становилась стабильнее. Люди снова начали заботиться о своих питомцах. Я накопила немного денег, взяла кредит и открыла маленький кабинет. Однокомнатное помещение в старом двухэтажном доме, недалеко от центра, с ремонтом «а-ля своими руками», пара клеток, два стола, стерилизатор и старенький УЗИ-аппарат. Но это было МОЁ.

Работала не покладая рук. Один за другим ушли родители. Сначала отец, он умер от инфаркта, а затем тихо угасла мама. Я осталась одна в трёхкомнатной квартире, без семьи, детей и мужа. Даже цветы у меня не приживались.

Особенно тяжело было по вечерам и в выходные. Чтобы не думать об этом, я ещё больше загрузила себя работой.

Принимала бесплатно пенсионеров, выезжала на дом к парализованным животным, лечила практически за еду и спасибо. Люди шли. Сначала осторожно, потом увереннее. Репутация, как выяснилось, работает лучше любой рекламы.

Через несколько лет кабинет превратился в небольшую, но полноценную клинику. С хирургией, лабораторией, хорошей командой. Я стала «той самой ветеринаршей с душой». Меня узнавали на улице. Звонили в любое время суток. Приносили пирожки, цветы, письма с благодарностями. К концу пятого десятка лет я не стала особенно богатой, но чувствовала, что проживаю свою жизнь правильно.

До того самого дня.

Рабочий день подходил к концу. Я как раз мыла руки, собираясь записать последние назначения в карточку пациента, как в приёмной послышались шаги. Лёгкие, торопливые. Потом стук в дверь и голос моей помощницы, Машки:

— Елена Борисовна, там… — Она замялась, как будто не знала, с чего начать. — Там бомж. Принёс мейн-куна. Говорит, у подростков отобрал. Те его били… кота, я имею в виду. Хотя, по виду, и самого дядьку приложили как следует.

Я вышла в приёмную.

Он действительно был похож на человека, которого давно и безжалостно били жизнью. Лицо в синяках, глаза опухшие, изорванная куртка. Но в руках, аккуратно завёрнутое в старую, но чистую рубашку, — рыжее чудовище с окровавленной мордой и почти выдранным ухом. Глаза у кота были янтарные, с какой-то невероятной глубиной и… пониманием. Огромные лапы, пушистый хвост, взгляд… испуганный, но не сломленный.

— Вы простите, — прохрипел мужчина. — Я не знал, куда ещё. Он же… живой ведь…

— Живой, — вздохнув, подтвердила я и жестом указала на стол. — Спасибо вам. Правда. Сейчас попробуем помочь.

Когда я коснулась кота, он тихо зашипел, но не сопротивлялся. Сломана лапа, сильный ушиб грудной клетки, ожоги, следы от сигарет на боку. Уродливые отметины чужой жестокости. Я обработала раны, поставила катетер, ввела обезболивающее, начала промывать ожоги.

И тут…

Резко вспыхнул свет — ослепительно, на долю секунды. Лампа над столом издала странный треск, словно захлебнулась, и… взорвалась. Осколки осыпались вниз, я инстинктивно заслонила собой кота. В ту же секунду где-то за стенкой что-то загрохотало. Машка закричала:

— Пожар! Пожар! Электрощит!

Я кинулась к двери, запахло палёной изоляцией. Чёрный дым уже полз по потолку, растекаясь по коридору вязкой, зловещей массой. Сердце застучало в висках. Пожар в здании — страшнее не придумаешь. Мы без запаса воды, без нормальной эвакуации, без систем оповещения. Только старый огнетушитель, который я уже не помнила, когда последний раз проверяла.

— Машка, хватай животных и выметайся! — крикнула я. — Я сейчас! Я только…

Я обернулась. Кот смотрел на меня. Огонь уже отражался в его зрачках, рывками, как в плохом кино. Он не шевелился. Просто ждал.

Я подбежала, накрыла его полотенцем, прижала к себе. Горячо. В глазах резало от дыма. Всё смешалось — запах палёной проводки, хлоргексидина и шерсти.

Я сделала несколько шагов к выходу, и тогда потолок треснул. Что-то сверху рухнуло, яркая вспышка боли пронзила плечо, и я упала. Удар, крик… А потом… Темнота…

*** Панлейкопения — инфекционное заболевание вирусной природы.

Глава 4

Глава 4

— А ведь всё началось из-за тебя, — произнесла я вслух, не отводя взгляда. — Из-за тебя я умерла.

Марс посмотрел на меня укоризненно, зевнул, его хвост обвился вокруг лап. И тут случилось невероятное… Моя кожа покрылась мурашками, а волосы на голове зашевелились. Раздался голос — мягкий, мужской, хрипловатый, с лёгкой ленцой. Как будто он вообще не собирался участвовать ни в каком разговоре.

— Ну наконец-то. Теперь мы можем спокойно поговорить.

Я вскрикнула от неожиданности. Не как в кино — красиво и героически. Нет, это был крик человека, который только что услышал говорящего кота. То есть полноценного, флегматичного кота, который, судя по голосу, в прошлой жизни, возможно, работал диктором на радио.

— Говоришь… — пролепетала я, отпрыгивая от него. — Ты… ты… говоришь? Ты же… кот!

— Воистину поразительное наблюдение. Простите, леди, я-то думал, вы ветеринар, а не капитан Очевидность, — лениво протянул Марс. — Может, вы ещё скажете, что у меня хвост есть?

— ААААА! — произнесла я на одной ноте и попятилась назад, обходя стол.

— Отлично. Истерика позади. Теперь нам предстоит пройти через отрицание, гнев, торг и… если это тебя утешит, я могу общаться с тобой мыслено, если захочешь. Но я не стал этого делать раньше. Судя по реакции, твои родственники моментально упекли бы тебя в дурдом. Может быть, мы, наконец займёмся чем-нибудь полезным? — продолжал кот, уже откровенно развлекаясь.

Я неотрывно смотрела на него и тихо бормотала, всё ещё не до конца веря, что это действительно происходит…

— Это сон. Я сгорела, умерла и теперь в аду! Коты тут разговаривают, окна смотрят на сады, а меня называют «леди»! Я что, в чёртовом «Аббатстве Даунтон»⁈

— Ну, скорее, в его… альтернативной, слегка магической версии. Где, кстати, тебя вполне могут съесть, если скажешь кому-нибудь, что коты умеют разговаривать. Особенно в верхах. Про «съесть» я пошутил, если что.

— С-спасибо за обнадёживающую информацию! — прохрипела я, начиная ходить кругами. — Я псих. Я точно псих. Это всё галлюцинации. Или последствия принятия спирта. Честно, я никогда не злоупотребляла, так, иногда с коллегами после долгого, трудного дня, но кто думал, что всё так запущено?..

Марс, не теряя достоинства, грациозно перепрыгнул на столик и улёгся там, положив подбородок на лапы.

— Ты закончила? Или ещё немного побегаешь по комнате, крича «Кот заговорил, спасите мою психику»?

— … я ненавижу тебя, — выдохнула я. — Это ты меня в это втянул.

Марс зевнул.

— Вот зря ты это. Я, между прочим, спас тебя. Ну, как мог. Вытащил из огня. Подумай сама: начался пожар, ты могла бы спастись, но так получилось, что умерла ты, мать, окончательно и бесповоротно. Упрямая, как пробка, вцепилась в меня сильнее, чем в свою пенсию и валерьянку. Мир тебя… подхватил. Не каждый так может. Это надо заслужить.