Миён осмотрела в зеркале свое впалое лицо. Ей становилось все хуже.

Чем ближе был сотый день, тем хуже она себя чувствовала. Иногда у нее сильно кружилась голова, и казалось, Миён находится во сне, от которого никак не могла проснуться. Но, когда боль достигала пика, она мечтала об этом почти бессознательном состоянии.

– Соберись, Ку Миён, – сказала она своему отражению. – Тебе недолго осталось.

Так себе напутствие, но зато хотя бы не тошнило.

Девушка вышла из туалета и направилась к палате хальмони. Перед дверью она на минутку задержалась, чтобы поправить рубашку. Потерла маленькое пятнышко, надеясь, что это не рвота, – хотя никак не могла исключить такую вероятность.

Наконец Миён открыла дверь и невольно вздохнула от облегчения, увидев, что Джихун еще не пришел. В палате были только хальмони и ее новый сосед. Оба пациента спали, и лишь писк мониторов нарушал тишину.

Миён села и положила голову рядом с холодной рукой хальмони. Ее беспокоило то, что кожа женщины была такой ледяной на ощупь, однако мониторы показывали медленное сердцебиение, а значит, хальмони была жива. Пока что.

В кармане завибрировал телефон, и Миён чуть не подпрыгнула.

На экране высветилось имя Йены. Девушка хотела было проигнорировать звонок, но потом вспомнила предупреждение матери.

– Алло?..

Она едва успела договорить, как из трубки донесся крик Йены:

– Ты в Сеуле? Почему ты вернулась без моего разрешения?!

– Потому что…

– Еще и заставила Чуну врать мне – за мои собственные деньги! Думала, я не замечу, какие огромные суммы ты снимаешь?!

Миён нахмурилась.

– Значит, он все тебе рассказал. Предатель.

– Вот только не надо его обвинять! Во всем виновата ты и твоя напрочь отсутствующая рассудительность! Ты сейчас с ним?

Миён догадалась, что мать говорит не о Чуну.

– Его хальмони больна. Я помогаю…

– Не смей приближаться к этому мальчишке, пока у него твоя бусина! Забыла уже, что стоит ему узнать правду – и он сможет тебя контролировать?