Аксель стонет.
– Больше никаких грибов.
– Я не говорю, что нам нужно съесть их, но в книгах они всегда сулили удачу. К тому же они росли рядом с шатром, где когда-то хранилась Книга Судеб. Это должно что-то значить. – Я делаю паузу, чтобы потереть ноющее бедро и поясницу. – И может, это необязательно должны быть грибы в красную крапинку. Любой знак удачи может привести нас к книге. Четырехлистный клевер, падающая звезда, божья коровка…
– Свиньи, – добавляет Хенни.
– Свиньи? – усмехается Аксель.
Я щипаю его. Впервые за несколько дней Хенни разговаривает со мной без напряжения в голосе, и я не хочу, чтобы он испортил момент, поддразнивая ее.
– Да, свиньи, – говорю я. – Они символизируют богатство и процветание.
– Но как мы найдем ее в Лесу Гримм? – спрашивает Аксель. – Здесь нет даже диких кабанов.
– Никогда не знаешь наверняка. Многие фермеры потеряли скот в этих лесах из-за проклятия.
Аксель хмыкает.
– Ладно, если нам так повезет, что мы встретим свинью, мы съедим ее.
– Нет, пока она не приведет нас к книге. – Хенни вздергивает подбородок.
Аксель взмахивает руками.
– Хорошо.
Дни идут, а наши животы становятся все тоньше. Аксель и Хенни не ссорятся по-настоящему. Они даже не повышают голоса. Они больше похожи на брата и сестру, которые тычут друг в друга палками, потому что им скучно… или они голодны.
Хенни отдаляется от нас, но остается в пределах видимости, поскольку теперь она осматривает землю, а не ручей.
Я ухмыляюсь Акселю, когда мы продолжаем идти.
– Ты ужасно привязан к этой воображаемой свинье.
– Тшш. – Он на мгновение закрывает глаза. – Ты разрушишь иллюзию. Я как раз нарезал себе толстую свиную отбивную. Я почти чувствую ее запах, Клара.
– Только оставь мне кусочек, – смеюсь я.
– Я отдам тебе самые лучшие куски, даже бекон.
Я снова смеюсь, но моя улыбка тает, когда я замечаю заострившиеся черты лица Акселя, впадины под его скулами и висками и то, как резко выступает его подбородок на фоне шеи. Он чахнет у меня на глазах, и я уверена, что выгляжу такой же костлявой и истощенной. Нам отчаянно нужна удача. Я не знаю, сколько еще мы сможем так идти, час за часом, день за днем.
Аксель замечает мое расстроенное выражение лица. Он берет меня за руку и сжимает ее.
– Я слышал, что белки даже вкуснее свиньи. А что касается удачи, так кто вообще решает, что считать удачей? Я уверен, что мы.
Я ловлю себя на том, что слабо улыбаюсь ему. Мне стоит отдернуть руку. Обычно я так и поступаю, когда он находит повод прикоснуться своими пальцами к моим. Но в этот раз я не могу отпустить его. У него дар находить положительные стороны, и эта неустанная надежда поддерживает меня.
– Ты хочешь сказать, что придумал, как сделать ловушку для белок?
– Нет. Но сегодня я придумаю способ.
Он остается верен своему слову. За час до захода солнца мы разбиваем лагерь, чтобы он мог приступить к своей работе. Я помогаю ему обламывать тонкие веточки с деревьев, поскольку на лесной подстилке нет сухих сучьев, и он мастерит из них маленькую клетку, связав ее нитками. Хенни бродит неподалеку от нас, все еще пытаясь уловить хоть какие-то признаки удачи. День ничего ей не принес, и наши с Акселем попытки были такими же тщетными.
Я потираю свой обгоревший на солнце лоб и оглядываю окружающий лес. Не то чтобы я думала, что
Лес смягчается только тогда, когда его гости впадают в безумие. Тогда он заключает с ними странный мир, как это произошло с Фиорой и Золой. После того как эти двое стали Рапунцель и Золушкой, лес позволил им спокойно жить здесь. Я полагаю, они и так причинили себе достаточно вреда.
– Вот. – Аксель отклоняется, чтобы оценить свою работу. – Это самая уродливая клетка, которую я когда-либо видел, но, думаю, в нее вполне может попасть белка.
Я сдерживаю улыбку, оценивая его клетку. Он не солгал, сказав, что она уродливая. Это жуткое сооружение из беспорядочно расположенных прутьев, чем-то напоминающее коробку, с небольшим отверстием, через которое может протиснуться белка. В ней не хватает дверцы, мы не смогли придумать, как ее сделать, но Аксель предложил накинуть на клетку носовой платок, как только в нее попадет белка. У меня есть один такой в рюкзаке, и я вшила по краям маленькие камешки, чтобы держать его на весу над клеткой.
У нас нет еды для приманки, поэтому я неохотно кладу в клетку желудь, который дала мне мама, с твердым намерением забрать его обратно после того, как мы поймаем белку.
Ночь холодная, поэтому мы разводим костер и наслаждаемся его теплом, пока у нас еще есть силы подбрасывать в огонь сосновые шишки. Аксель зорко следит за ловушкой для белок, Хенни жарит траву, чтобы узнать, будет ли она вкуснее (это не так), а я снимаю с ног льняные полоски, промываю их в ручье и вешаю сушиться на ветку на ночь.
У меня болят ноги, они покрыты волдырями, а спина не перестает ныть. Ивовая кора, которую я положила в аптечку на случай непредвиденных обстоятельств, только немного снимает боль. Я тешу себя фантазиями о том, как наткнусь в этом лесу на сапожника, который сможет сшить мне пару новых ботинок с внутренней танкеткой, которая будет держаться под левой пяткой.
Прождав три часа и не сумев поймать ни одной белки, мы втроем испускаем унылые вздохи и отправляемся спать. В ходе приглушенного разговора, слегка возбужденного со стороны Хенни, Аксель уговаривает ее позволить мне сегодня поспать в центре нашего трио. Он думает, что услышит белку, если она пробежит рядом с клеткой, и хочет спать с внешней стороны от нас, чтобы быть готовым поймать ее.
Мы лежим под орешником, и мне кажется, что я смотрю на него полночи, еще долго после того, как Хенни заснула, повернувшись ко мне спиной, а Аксель тихо похрапывает, несмотря на свою решимость оставаться начеку, как наш самопровозглашенный охотник на белок.
Орешник напоминает мне о том дереве в Лощине Гримм, Дереве Потерянных, на которое жители деревни вешают символы в память о своих близких. Я представляю полоску розово-красной шерсти, которую я привязала к дереву для мамы, и шепчу свое никогда не забываемое обещание.
– Я приду за тобой.
Налетает ветерок, поднимая в воздух вихрь сухой травы. Мои веки трепещут, когда я, словно загипнотизированная, слежу за движением. Еще один ветерок проносится мимо меня, и мое зрение теряет четкость. Я погружаюсь в сон.
– Ты правда придешь за мной? – спрашивает женский голос. Он приятный, но усталый и язвительный. Я резко открываю глаза и смотрю вверх. Я вздрагиваю, увидев лицо, которого несколько мгновений назад там не было, выглядывающее из-за ствола орешника. – Я больше не верю тебе, Клара.
Я таращусь на маму, потеряв дар речи. Должно быть, я сплю, я не могу винить в этом видении грибы с красными пятнами, только свой разум, предоставленный самому себе.
Прекрасное лицо матери превратилось в кору, древесную крошку и деформированные сучки. Помимо того что они движутся и живые, они похожи на застывшие лица мертвых людей в лесу.
– Я опоздала? – Моя грудь сжимается от бешеного стука сердца. – Ты все еще…
– Жива? – На том месте, где должна была быть ее бровь, образовалась складка коры. – Пока что. Но ты забыла меня.
– Нет, клянусь.
– Ты больше занята поиском
– Я должна разрушить проклятие. Это спасет тебя.
– Но ты правда разрушишь его, когда найдешь книгу, или пожелаешь ботинки или поросенка?
– Как ты можешь такое говорить? Ты знаешь, что я готова пожертвовать собой ради тебя.
Мамины древесные глаза сужаются, и она скептически поднимает голову.
– Но готова ли ты обречь своих друзей на страдания? Если дойдет до этого, Клара, кого ты спасешь? Меня или их?
Слышно вой волка. Волчица Гримм? Она снова нашла меня?
– Я спасу тебя, – обещаю я маме, хотя мои слова, кажется, царапают мои лодыжки там, где веревка связывает меня с моими друзьями.
– Ты ужасная лгунья. – Ее лицо прячется в чешуйчатых трещинах коры.
– Подожди! – Я резко выпрямляюсь. – Я
Мои слова звучат необычно громко. Я резко открываю глаза. Ночь стала темнее, и призрачное сияние, освещавшее орешник, исчезло.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от болезненного чувства вины внутри меня. Во сне была не моя мать. Она никогда не была такой суровой и циничной. Она никогда бы не выразила подобного сомнения во мне. Я говорю себе это, и все же ее слова ранят.
Неподалеку раздается волчий вой. Я замираю, когда поднимаю взгляд, следуя за звуком, и вижу вдалеке высокий и крутой скалистый обрыв. Силуэт большого волка, волчицы Гримм, вырисовывается на фоне угасающего света почти полной луны. Она не приснилась мне. Она действительно нашла меня.
У нее вырывается еще один вой. Дрожь пробегает по моим рукам и шее, словно осколки льда. Этот вой был зловещим, наполненным обреченностью. Это либо угроза, либо предупреждение, обещание нападения, либо дурное предзнаменование.