Они закрываются.

Вокруг темнота, пустота…

…и тогда странное ощущение охватывает меня. Меня словно выворачивает наизнанку, хотя я физически не ощущаю, как это произошло.

Я в воздухе. Парю над Акселем. Смотрю на него сверху вниз. Он трясет мое безжизненное тело. Плачет. Снова и снова зовет меня по имени. Этот момент кажется долгим и в то же время коротким. Время изменилось. Перестало иметь значение. Аксель произносит мое имя в последний раз, затем опускает голову. Его рука опускается с моей шеи и падает на книгу, лежащую рядом с ним. Sortes Fortunae. Он принес ее с собой, вместе с моим рюкзаком.

Как только он невольно дотрагивается до книги, его плечи напрягаются. Он поднимает взгляд на моих маму и бабушку. Они сцепились в яростной схватке. Мама не уступает, она такая же сильная, как волчица.

– Здесь есть прялка? – спрашивает Аксель у бабушки, торопливо произнося слова.

Ее волчья голова поднимается. Она не перестает бороться со своей дочерью.

– Да. – Она быстро объясняет ему, где найти ее, не тратя времени на расспросы, зачем ему это нужно. – Только не трогай шипы.

Он мчится обратно в замок. Я пытаюсь последовать за ним, но застреваю здесь, прикованная взглядом к своему телу.

«Я мертва», – осознаю я.

Мое тело подо мной обмякло и распласталось среди плюща, челюсть отвисла, кожа такая же бледная, как у других мертвых жителей деревни. Из глубокой раны на горле на камни стекает алая кровь.

Я подавляю свой ужас и обращаю свой призрачный взгляд на мать. Почему она не изменилась, не стала прежней? Она все еще Шиповничек, обнажившая клыки и борющаяся с волчицей. Я не понимаю. Моя смерть должна была спасти ее.

– Ненавижу это место.

Я вздрагиваю, услышав голос Олли, и вижу его сидящим на садовой ограде.

Он оглядывает окрестности и содрогается при виде мертвых жителей деревни, которым суждено стать деревьями. Он даже не смотрит на то, что стало с моим телом.

– Тебе не стоило приходить сюда. Я предупреждал тебя о женщине в красном. Я сказал, что тебе не следует пытаться найти ее.

Я бросаю взгляд на свирепого человека, нападающего на бабушку.

– Но она моя мама.

Он пожимает плечами, словно это ничего не меняет.

– Вот что происходит, когда загадываешь неправильное желание.

Он слышал меня в той пещере?

– Почему неправильное? – Я приближаюсь к нему. – Я спасала им других.

Он упрямо выпячивает подбородок, но затем его нижняя губа дрожит.

– Ты обещала мне найти мои монетки.

– О, Олли… – Чувство вины нарастает во мне, но у меня не хватает воздуха, чтобы прогнать его, нет возможности избавиться от него. – Пожалуйста, пойми, мне нужно было спасать не только тебя.

– Но ты никого не спасла, а теперь ты мертва.

Я вздрагиваю от его слов, но у меня не хватает духу, чтобы возразить. Вместо этого обида остается неосязаемой, и я страдаю от этого еще сильнее.

– Аксель поможет тебе. Он знает о твоих монетках.

– Аксель не видит и не слышит меня. Пока не появилась ты, только Потерянные люди видели меня. Но ты видишь прошлое, Клара. Призраков и воспоминания. Я рассчитывал на тебя.

Призраков? Я не предполагала, что способность видеть мертвых может быть частью моего дара. Олли – единственный дух, которого я встретила.

– Мне так жаль.

Аксель, тяжело дыша, бежит обратно в сад. Он держит тонкий железный прут длиной в двенадцать дюймов с заостренным концом. Веретено. Он отломил его от прялки.

Я беспокоюсь о ядовитых шипах, но они исчезли, и его пальцы не кровоточат. Ему удалось убрать шипы, не уколовшись.

Он склоняется надо мной. Я подлетаю ниже, чтобы видеть его лицо. Его кожа раскраснелась, а глаза влажно блестят.

– Аксель?

Он не слышит меня. И не видит меня. Я стала как Олли, фантом, потерявший осязаемость. Эта мысль уничтожает меня.

– Я не должен говорить тебе, что пожелал, когда мне было шестнадцать, – бормочет он моей оболочке, лежащей в луже крови. – Но ты мертва, поэтому думаю, теперь я могу признаться. – При слове «мертва» он на мгновение зажмуривается и прерывисто вздыхает. – Я пожелал вернуть к жизни человека, которого я люблю больше всего. – Он шмыгает носом. – Я имел в виду своего отца, но его тело так и не нашли, поэтому я никогда не пытался сделать то, что велела мне Книга Судеб.

Я подплываю на дюйм ближе, желая прикоснуться к нему, положить руку ему на плечо. Я знаю, что мой голос не долетит до него, но не могу удержаться и спрашиваю:

– Что там было написано?

Он гладит мое мертвое лицо.

– Мне велели вонзить красное веретено в сердце человека, которого я люблю больше всех на свете. – Слезы катятся по его щекам. – Понимаешь? – Он всхлипывает. – Это ты. Книга знала, что это произойдет и где мы будем, когда это произойдет… хотя я никогда раньше не понимал, что означает красное веретено. Но все в порядке. Думаю, теперь я понимаю.

– Красное веретено? – Я бросаю взгляд на Олли, как будто он может помочь мне все прояснить, но мальчик исчез.

Волчица взвизгивает. Мои мысли путаются. Мама впивается зубами в бабушкину шею.

Аксель вздрагивает, на мгновение отвлекаясь, но затем выдыхает и склоняет голову. Его прекрасные золотистые локоны падают ему на глаза.

Он плотнее запахивает мою накидку на груди. Приподнимается на коленях. Держит веретено обеими руками в воздухе надо мной.

Теперь я понимаю. Я кладу призрачную руку ему на плечо. Он моя самая настоящая любовь, Пронзенный Лебедь, с которым я навеки связана, тот, кто изменил мою Судьбу.

– Сделай это, – шепчу я. Я выбираю жить. Это то, чего моя мама, моя настоящая мама, хотела. Ее сокровенное желание. Ее единственное желание. Поэтому она сшила мне накидку, дала желудь и научила быть смелой и бесстрашной.

Аксель набирает в грудь воздуха и одним решительным и сильным движением вонзает веретено мне в сердце.

Глава 39

Глава 39

Я делаю резкий отчаянный вдох и выпрямляюсь, выдергивая веретено из груди. Оно с грохотом падает на камни.

Я снова в своем теле. Боль пронзает искривленную спину и пульсирует в ране на шее, и я благословляю каждое мучительное чувство, которое напоминает мне, что я жива.

Аксель выдавливает из себя смешок, похожий на рыдание. Он сжимает меня в объятиях, целуя снова и снова мой лоб, щеки, губы.

– Это всегда была ты, – шепчет он, обхватив ладонями мое лицо. Он прижимается своим лбом к моему. – Это всегда была ты.

Я в шоке от эмоций и ощущений и все еще пытаюсь сориентироваться и осознать все, что только что произошло и все еще происходит.

– Бабушка, – тихо говорю я. – Мы должны помочь ей.

В нескольких футах от меня, рядом с Хенни, лежит волчица Гримм. Она издает низкий пронзительный вой, в то время как моя мать продолжает высасывать ее кровь.

Я бросаю взгляд на Книгу Судеб, ее корешок, мокрый от моей крови, и веретено рядом с ней. В моей голове рождается безумная идея.

Я отрываю лоскуток ткани от нижней части накидки и хватаю веретено.

– Что ты делаешь? – спрашивает Аксель.

– Спасаю ее.

– Волчицу?

Я качаю головой.

– Маму.

– Не думаю…

– Я должна попытаться.

Я вскакиваю на ноги, на мгновение пошатываясь от головокружения.

– Мама! – зову я.

Она не оборачивается. Она не отстраняется от шеи бабушки.

– Розамунд!

Она все еще не узнает меня.

Я сжимаю руки в кулаки.

– Шиповничек.

Она поднимает голову и медленно вытирает кровь со рта.

– Ты, – злится она, в ее голосе нет и намека на то, что она узнала дочь, только жертву, которая не должна была выжить, не говоря уже о том, чтобы стоять на ногах. – Разве я не выпила всю твою кровь?

Мои челюсти сжимаются, но я заставляю себя мрачно улыбнуться и киваю ей.

– Тогда почему ты все еще мешаешь мне?

– Я не оставлю тебя.

Она мрачно смеется и поднимается на ноги, глядя на меня сверху вниз.

– Я испробовала тебя, и ты ничего не дала мне. Ты не можешь спасти меня, дитя.

– Могу. Потому что я твое дитя. Во мне течет твоя кровь. Каждая твоя упрямая, неумолимая, исполненная безнадежной надеждой частичка в моей плоти и костях. – Я иду к ней. – Это придавало мне смелости преодолевать непреодолимые трудности и опережать свою судьбу снова и снова. И поскольку ты во мне и всегда будешь моей частью, я знаю, что должна сделать прямо сейчас.

Она ухмыляется.

– И что же это?

– Использовать красное веретено.

Она хмурится. Прежде чем она успевает спросить, что я имею в виду, я поспешно заворачиваю веретено в красную накидку, выкрашенную в цвет колокольчика. Я стискиваю зубы и вонзаю острие ей в сердце.

Ее глаза широко распахиваются. Она падает на колени. Я опускаюсь рядом с ней на колени и сжимаю ее руки.

– Мама, вернись ко мне.

Я жду, когда выражение ее лица смягчится, боль и потрясение исчезнут, на ее черты снизойдут ясность и умиротворение. Но она только сильно дрожит и смотрит на меня с ужасным обвинением.

Ее вдохи и выдохи прерывисто-булькающие. Изо рта брызжет кровь.

Я начинаю дрожать. Бросаю обеспокоенный взгляд на Акселя. Этого не должно было случиться. Холодный пот выступает у меня на шее.

– Что я сделала не так?

Он зарывает руки в волосы.

– Я не знаю.

Мама выскальзывает из моих рук и с тошнотворным стуком ударяется о камни. Она стонет, и ее взгляд затуманивается, блуждает по сторонам, как будто она пытается найти что-то, за что можно уцепиться, чтобы сердце продолжало биться.

– Про-прости, – заикаюсь я. – Я не хотела…