– А остальные разбойники? – Гвинллед приподнялся, заглянул мне в глаза, и тонкие брови сошлись на переносице. – Они ведь тоже были виновны! Или же… – Он осекся и отвел взгляд.

– Они были охотниками и следопытами, – вздохнула я, – и не находили радости в убийстве. Вся их вина в том, что свои жизни они поставили выше, хоть и не желали творить зла. Но под покровом ночи все одинаково темны, да и не был Фионн судьей, чтоб определять меру вины каждого. Эллилон принесли ему болотные травы, от которых рот у жаб становится черен, и Фионн отравил еду и питье охотников. Первая служба Осоковой королеве породила смуту в его мыслях, и надеялся он, что остальные будут не так сложны.

Я перевела дыхание и ненадолго прикрыла глаза. За стенами сгущались сумерки, мутные, сизые, неуютные, и тронный зал наполнялся стылостью, словно давно уже стал погребальным. Я не могла не вспоминать, как рассказывала сказку Элеанор, как она сжимала губы и дрожала от страха и гнева.

– Вторая жертва, на которую указали ему эллилон, была дочь лорда, совсем еще ребенок, тихая и мечтательная, не от мира сего. «Лорд обещал ее королеве, – сказали эллилон, – взамен на семь лет благополучия и плодородия. Семь лет на исходе, а он не торопится привести ее к болотам, – сказали эллилон, – и королева жаждет душу девочки и кровь ее отца. Приведи ее и принеси чашу с кровью лорда, таково ее желание». И впервые страх коснулся Фионна, но он успокоил себя, что делает это ради горожан, ради их спасения. Разве дозволительно ему колебаться, когда лишь от него одного зависит множество жизней? Так сказал он себе и под личиной бродячего менестреля явился в замок к лорду.

– Разве это не преступление? – Гвинллед вывернулся из-под моей руки, сел ровно, хмурясь. – Разве это не предательство?

Да, ты не привык к таким героям, мальчик мой. Но ведь именно их можем мы встретить. Ведь именно ими можем мы стать. Когда обещанная награда застит глаза, вспомнишь ли о цене?

– Ради близких своих и не на такое пойдешь. – Я отвела глаза, вспомнив, как едва не разрушила все в желании узнать о судьбе Маргарет.

– И ради тех, за кого ты несешь ответ, – прошептал он вполголоса. – Да, понимаю… кажется, понимаю. И он привел ее к болотам?

– Конечно, он же хотел спасти свой город. Он очаровал ее сказками и пляской разноцветных огоньков над ладонью, и девочка сама отвела его в опочивальню отца. И пока эллилон кружились перед ней, дурманя разум, Фионн убил ее отца и набрал чашу крови, все как и хотела Осоковая королева. Ее служанки встретили их у края болот и обратили кровь в прозрачную воду, и дали девочке напиться ею, и увели с собой – и она уже не была человеком. Фионн же молил богов о том, чтобы ни отец, ни матушка никогда не узнали, какими средствами он их вызволял из болотного плена.

Я говорила и говорила, и уже не знала, о ком рассказываю сказку: о запутавшемся мальчике Фионне? О Гвинлледе? Или о себе? И не все ли равно, о чем ты мыслишь, на что надеешься, если даже самые добрые намерения ведут тебя в ловушку дивных соседей?

И не забрела ли я в нее сама?

Слишком глубоко я погрузилась в темную пучину сомнений, и Гвинллед дернул меня за рукав:

– А третья служба?

– Третья?

– В сказках всегда три испытания, одно другого страшнее. – Он улыбнулся совсем по-взрослому, тяжело и мрачно, и снова что-то древнее глянуло на меня со дна его зрачков.

– Да, – медленно произнесла я, запрещая себе отводить взгляд, хоть тоскливый ужас и скручивал душу в жгут. – Третья служба оказалась страшнее всего, хоть поначалу Фионн того и не понял. Эллилон спели ему о крохотной деревне, что выросла невдалеке от топей, где не оставляют подношений для Осоковой королевы. «Эти люди не желают жить с нами в мире, – говорили они, – но королева добра и готова первой протянуть им руку. Она готова принести им дар, чтоб селяне вспомнили о ней и поклонились ей, и жили, век за веком, бок о бок, как и полагается добрым соседям. Мы принесем тебе черный болотный камень, всего-то и надо – бросить его в колодец, чтоб помнили люди, что лишь королеве решать, какую воду им пить. Это простая служба, юный Фионн» – так пели они, и он им верил. А исполнив, вернулся в свой город, все еще тихий и пустынный, и воззвал к Осоковой королеве. Она сама явилась к нему в короне из кувшинок, в платье, расшитом кружевом ряски. Фионн поклонился и сказал: «Все твои задания я исполнил, королева. Верни же моих родных, и соседей, и друзей. Верни же мой город». Голос его дрожал, ибо не знал Фионн, какой мерой воздастся ему за все его злодеяния.

– Они должны были бы им гордиться. – Гвинллед сжимал и разжимал кулаки. – Он ведь все делал ради них. Разве в благодарность за спасение жизни не стоит простить любого?

– Если бы он их спас… Королева одарила юношу нежной улыбкой, и из тумана за ее спиной один за другим вышли все жители города. Медленна, тяжела была их походка, зелена кожа, а тела раздуты, словно пролежали в топи они не один день. Ни тени мысли, ни отблеска чувства не было в их глазах. И мать, и отец Фионна были среди них. Вот кого она забирала в слуги – мертвецов. «Посмотри на них, – сказала королева, и голос ее шелестел подобно ветру в камышах, – посмотри, кого ты спас, чью любовь хотел заслужить, кому родство свое хотел доказать. А затем обернись и взгляни на дело рук твоих».

– И что он увидел? Кровь и смерть?

– И кровь, и смерть, что сам принес. И голод, что в зиму источил семьи охотников, которых Фионн оставил без кормильцев. И распри в землях лорда, которых Фионн лишил господина. И мор в деревне, воду которой Фионн отравил. «Вот что за службу ты мне сослужил, – сказала королева, – неужели думал ты, подменное дитя, что способен принести людям добро, что способны они тебя полюбить? Иди же со мной в мои земли, служи мне и дальше, будь тем, кем ты создан. Или же оставайся – властителем в мертвом городе, над мертвыми его жителями. Не этого ли ты хотел?»

– И что он выбрал?

– А что выбрал бы ты? – Я коснулась его подбородка, не позволяя ему отвести взгляд, жадно вглядываясь в его лицо, в скорбно сомкнутые губы, в сведенные брови, в прикрытые глаза. Что я искала? Осознание? Вину? Страх?

– Я остался бы с теми, кого подвел, раз большего сделать для них не могу. Это ведь обо мне сказка, правда? Фионн с самого начала не мог никого спасти, только смириться и не множить беды и скорбь. Но ведь мне смириться уже мало, правда?

Яблоко покоилось в чашечке моих ладоней, притягивало взгляд, манило себя отведать, надкусить кожуру, слизнуть сладкий сок. Не лучше ли мне самой его съесть? Да жаль, меня этот яд не возьмет.

– Я принесла тебе дар. Примешь ли ты его?

Гвинллед кончиками пальцев коснулся яблока и тут же отдернул их, и в сумраке мне померещилось, что темные пятна ожогов расползлись по его коже. Он понял, он все понял. Я могла бы сказать: я принесла тебе смерть, и ничего бы не изменилось.

– Расскажи, что ты видела, – сдавленно попросил он. – Я ведь в эти дни смотрел только в сторону моря.

И я рассказала: и о разрушенных домах, и о сломанных деревьях, и о затопленных полях, и побитом градом всходах. И о размытых берегах, и о болезнях скота, и о зыбком тумане, который приносил лишь отчаяние, я рассказала тоже. Гвинллед же слушал, не перебивая, и лицо его делалось все умиротвореннее.

– Что ж, на всех дорогах меня ждет смерть, – спокойно и серьезно сказал он, когда мой рассказ подошел к концу. – И лучше погибнуть от твоей руки, чем от руки дядюшки. Я прошу об одном, недобрая королева, прошу, будь впервые добра – останься со мной.

И бестрепетной рукой он взял яблоко.

Кровью сверкнуло оно у его губ, и белая мякоть, лишь показавшись на мгновение, тут же потемнела. Словно засыпая, Гвинллед опустил отяжелевшие веки, снова склонился к моим коленям – но уже не дыша. Золотой венец скатился с его волос. Яблоко так и осталось в его пальцах, все такое же красное.

Кольцо, чей холод давно стал мне привычен, потеплело.

Холодом жглись только неостановимые слезы, что одна за другой капали на мои руки.

12

12

Я не знаю, что с ним стало: за пеленой горя забылись предостережения Маргарет, и меня не волновало тело. Кейтлин пришла за ним, уже и не скрывая нечеловеческой своей сути под небрежной личиной.

– Бедный мальчик, – вздохнула она, опускаясь на пол рядом со мной. Мягкие ладони коснулись черных его волос, и на мгновение я увидела ее пальцы – тонкие, длинные, паучьи. Но больше меня это не волновало. – Может, в следующий раз ему повезет больше.

Она унесла его, пообещав, что сон Гвинлледа будет спокоен и что она расскажет ему те сказки, что я не успела. Я не спросила, куда она его забирает. Казалось мне, я и так понимала – в туманные земли добрых соседей, туда, откуда он и пришел.

Холод пронизал все мое тело, и оно слушалось с трудом, словно за одну ночь минуло с полсотни лет. Но стужа куда более страшная сковала мои чувства, заперев их за матовым льдом равнодушия.

К рассвету пришли воины, испуганные и растерянные, смутно помнящие последние дни. Я приказала им не оказывать сопротивления Сандерану и разнести весть об этом в ближайшие города.

Они послушались.

В таком состоянии они бы и кухарку послушались.

Туман рассеялся еще ночью, тучи таяли и расползались дольше, как снег в холодном мае, но вскоре исчезли и они. Под умытым небом воздух был чист и ясен, и далеко простирался взор. А потому я узнала о возвращении потрепанного сандеранского корабля еще задолго до того, как он вошел в порт.