Они и были хозяевами – вскоре поняли это и прочие высокие лорды, но было уже поздно. Наше воинство заменила армия сандеранцев, синие мундиры растеклись по стране, как чернила по листу от кляксы – Каэдмора. В столице и вовсе запретили людям носить оружие, хотя кинжалы и мечи не могли защитить от ружей.

– Люди говорят, во всех крупных городах теперь сидит управитель из сандеранцев, требует, чтоб величали его «мэр», – перед кострами Бельтайна говорила Грайне, – и к каждому крупному городу хотят провести железные дороги, чтоб из столицы быстрее приходили приказы. Они надеются за год достроить их.

Как наяву я видела, как из огромных железных кораблей выгружают новые паровозы и новое железо для путей, и рабочие суетятся вокруг них, мелкие, как муравьи. Что же надеется получить от нас Сандеран, раз столько своих порождений присылает из-за моря?

– Люди говорят, этой осенью не будет зимних костров, – в тихие, текучие дни осеннего равноденствия говорила Грайне, и впервые голос ее звенел от злости. – Не по нраву сандеранцам наши праздники и обычаи, и они запрещают их. Говорят, глупости, говорят, суеверия! Говорят, только на дело рук своих можно полагаться, только ему жертвы приносить кровью и пóтом!

Тоскливая, дождливая выдалась осень, и в дальних провинциях, в тихих уголках, куда еще не докатилась железная воля сандеранцев, все равно горели костры – но тайком, и дух праздника не поднимался над ними вместе с дымом. Я не запретила слугам и селянам встречать Самайн, как они привыкли, но сама осталась в поместье и провела вечер с книгой, и ни шорохи, ни вздохи, ни нездешние ледяные ветра не побеспокоили меня.

Тогда мне казалось, что сколь многое ни забирал у нас Сандеран, он дает несоизмеримо больше – свободу от страха. Свободу от капризов добрых соседей. И ради этого многое можно вытерпеть и многое простить.

Дороги они не построили ни за год, ни за два: мелкие неприятности сыпались на них, как щедрой рукой пахарь сыпет зерно на возделанную землю. Даже до нас доходили слухи, как лихорадка серой кошкой шныряет меж ними, как ржавеет железо, а дожди и паводки размывают насыпи, как селяне подворовывают доски и щебень, как за ночь меж шпал прорастают разлапистые кусты щетинника[1] и крестовника, а рабочие, что вырывают их, потом покрываются ожогами и слепнут.

Моему народу было ясно: добрые соседи недовольны, добрые соседи злятся, не желают видеть на своей земле железо. Они морочили строителей, и те тянули дороги в сторону от размеченного пути, уводя рельсы то в топи, то к обрывам. Они сеяли меж ними склоки и свары, и больше ругани было, чем дела. Они отравляли еду и питье, и после них долгий сон не выпускал людей из объятий, а когда они просыпались, казалось им, что они все еще в плену кошмара.

И раньше к сандеранцам нанимались неохотно, теперь же и вовсе избегали их, и лишь согнанные со всех уголков страны заключенные и их собственные рабочие, запуганные и бессловесные, трудились над прокладкой путей.

Но даже сандеранцам оказалось не под силу тягаться с истинными хозяевами этой земли: спустя три года они сдались, и брошенные железные дороги обрывались в пустоту, ржавея и покрываясь дикой порослью сорняков. Только одну ветку оставили они – от столицы к новым шахтам, куда без устали везли свои механизмы, куда без устали сгоняли наших людей.

Это были самые спокойные годы на моей памяти, и только безоблачные детские воспоминания сравнятся с ними, но ими я стараюсь душу не бередить.

А затем сандеранцы достроили шахты свои и заводы, и небо почернело от дыма. Даже над садом моим зимой порою падал серый снег, словно смешанный с золой и угольной крошкой. В тот год я тайком покинула поместье, и лишь Грайне сопровождала меня. Никого это не обеспокоило – Рэндалл не видел во мне угрозы, когда за его спиною щерились пушками корабли сандеранцев. Да и чего ему было опасаться, если до этого год за годом соглядатаи его докладывали, что живу я почти отшельницей и не заботит меня ничего, кроме сада.

Скрыв лица глубокими капюшонами, мы отправились к берегам Эфендвил. Горько мне было осознавать, что не сбылись чаяния Мортимера, что Рэндалл так бездумно променял свободу Альбрии на корону, привязав к рукам и ногам своим ниточки и вручив управляющий крест Сандерану.

Восточный берег вздымался холмами, и с него прекрасный вид открывался на долину. Помню, как любовалась ею, еще будучи королевой: мягкой зеленью холмов, золотом полей и лиловыми коврами верещатника. Покоем дышали эти земли, убаюканные говорливыми реками, и небо чашей поднималось над ними.

Ныне же ничего не осталось. Уродливые длинные дома стояли там, где раньше спели ячмень и рожь, и серые пятна расплывались под ними, словно все кругом пеплом было укрыто. Из высоких труб валил в небо черный дым, и далеко в стороне высились широкие колодцы. Черная жидкость блестела у их основания.

– Как уродливо, – сквозь зубы выдохнула Грайне, и впервые цвет схлынул с ее лица.

– Мортимер говорил, – тихо припомнила я, – что трудно и опасно добывать земляное масло. И если опасность грозит не только людям, но и земле, то у меня дурные предчувствия.

Сердце мое давно ожесточилось, и потому мало волновали меня что жизни сандеранцев, что невольных их разнорабочих, некогда заклейменных и осужденных. Но рядом звенели реки, которые, сливаясь в мощное русло Эфендвил, несли свои воды к морю, сквозь поля и пастбища, сквозь предместья и столицу.

Вернувшись, я долго молилась Хозяйке Котла, уповая, что в мудрости своей не стала бы она одаривать нашу землю тем, что могло бы ее отравить. Но с тех пор все чаще и чаще снилось мне, как черная жидкость капля за каплей скатывается в русло рек, и вода становится черна, и гибнет все вокруг нее.

Кошмары долго оставались всего лишь кошмарами, тающими с первыми рассветными лучами, но вскоре стало мне не до них. Не с той стороны пришла беда.

Весна в тот год долго скупилась на тепло, и снег лежал до Остары. Резкий ветер с моря гнал и гнал тучи, и те сеяли мелким колючим дождем. Мы поздно смогли прибрать сад и обрезать яблони, и все чудилось мне, что с ними что-то не так, но я понять не могла что же.

К маю, когда солнце лениво растопило последние осевшие сугробы, яблони оделись в кипенно-белые цветы, столь щедро усыпавшие деревья, что казалось – вновь выпало столько снега, что сугробы яблони по макушку укрыли! Прекрасен был белый сад под тихим и ласковым солнцем Бельтайна, но я смотрела на него, и меня не отпускала тревога.

И когда лепестки снегом усеяли дорожки, ни завязи, ни свежих листьев не осталось на черных ветках.

И в те же дни Грайне слегла с неизвестной хворью.

2

2

Элизабет приехала через десяток дней. Сытые кони тянули комфортный экипаж с малым королевским гербом на дверцах, и несколько вооруженных всадников в синих мундирах под легкими кирасами ехали следом.

Горькая насмешка искривила мои губы: даже ради сада, ради своей гордости, сестра не поступилась ни комфортом, ни здравомыслием. Не могла я не вспоминать, как тревоги и страхи гнали меня через всю страну верхом, заставляя загонять коней и менять их, не запоминая ни масти, ни имен. Как глупо и самонадеянно это было! Но пусть разум и признавал правоту сестры, сердце ее не принимало.

И все же здравомыслие ее уступило гордыне – придворный костюм она так и не сменила. Строгий, из дорогой ткани, с темной вышивкой по темному бархату – он тисками сдавливал ее фигуру, больше похожий на мундир, чем на платье. И алое пятно напротив сердца – стилизованный герб, символ министра.

Элизабет никогда не прельщала серебряная корона: слишком мало власти давала она, пока золотая венчает голову полноправного короля. И потому сестра предпочла кресло министра, место за правым плечом, чтоб прислушивались к ее словам, жадно добивались благосклонности, за равную принимали в интригах – и неизменно проигрывали.

Когда она вышла из экипажа, почудилось мне на мгновение, что кожа ее тускло блестит металлом, словно моя сестра тело сменяла на конструкт, что не знает ни усталости, ни боли, ни жалости. Но нет, это утомление застило мне глаза пеленой, утомление да растущая неприязнь к Элизабет.

Взаимная неприязнь.

Я смотрела, как неторопливо она поднимается по ступеням террасы, и вспоминала детство, когда ничто не стояло меж нами и в играх не было ни победительницы, ни побежденной. Жаль, не вернуть назад прошлое, не переиграть, исправляя ошибки.

– Я и не сомневалась, что даже забота о саде окажется тебе не под силу, – вместо приветствия сказала она.

– Я и не сомневалась, что ты обвинишь меня, – ответила я ей в тон, – ведь это проще, чем искать истинную причину.

Элизабет недобро прищурилась, но сдержала злые слова.

– Прикажи слугам обустроить моих сопровождающих, а после взглянем на сад.

Под сплетением ветвей она ходила безмолвно. Солнце, словно в насмешку, светило ярко, и под небесной синевой черные яблони казались куда более тоскливыми и зловещими. Внимательно осмотрев стволы и острые, даже не набухшие почки, Элизабет сколупнула кусочек коры и растерла меж пальцев. С каждой минутой все сильнее хмурилась она, и раздражение на ее лице сменилось тревогой и недоумением.

– Это не похоже на прошлую хворь, – неохотно призналась она. – Тогда плесень изъела плоды, а мелкие насекомые паутиной оплели ветви.