Нежными пальцами она коснулась моей щеки, вытерла слезы – я и сама не заметила, что плачу, – и прикосновение было настоящим, таким же, как если бы меня коснулся живой человек, а не призрак.

– Я не мертва, – и все же печаль звучала в ее голосе, – я просто… другая. Прошу, Джанет, не стоит горевать по мне! Это моя судьба и мой выбор, и другого я не желаю.

Ветер стих, и ни шелеста, ни вздоха не было вокруг, под сенью крон звучали только наши голоса. Черная ольха замерла недвижимо, и крупные ее листья не колыхались в сонном оцепенении. Я оглянулась на нее, и внезапная догадка ледяной иглой кольнула сердце.

Черная ольха. Ольховый король.

– Они и тебя обманули… – в обессиленном отчаянии прошептала я.

– Джанет! – Маргарет схватила меня за плечи, развернула к себе, заглядывая в глаза. – Послушай же, что я говорю! Разве ты забыла: я больше не могу лгать, а значит, слова мои правда…

– Или то, что ты сама считаешь за правду!

Маргарет обняла меня, оплела руками, прижалась к груди, и я затихла, чувствуя, как колотится ее сердце.

– Я встретила его в год, когда Элизабет не отнесла яблоки к лесу. Тогда я искала хоть кого-то из фейри, чтоб упросить их не наказывать ее, ведь не со зла она так поступила. Но я никого не находила, только все дальше и дальше забиралась в лес, пока однажды не заблудилась. Ох, Джанет, в лесу так страшно – особенно в осеннем лесу… по доброй воле я бы, наверное, и под сень его не зашла… Наверное, тогда я пересекла завесу чар, что разделяет наши миры, и не могла выбраться обратно. К ночи я совсем замерзла и разрыдалась – и он пришел меня утешить. Он был добр и чуток ко мне, успокоил и вывел назад, к дому. А потом я пришла снова.

Она отстранилась, заглядывая мне в глаза:

– Фейри не всегда обманывают, Джанет. И шутки их не всегда злы. – Она стиснула мои плечи, словно боялась, что я вывернусь из ее рук и убегу. Но разве могла я бежать от нее? – Я приходила к нему и пела, а он рассказывал сказки и легенды о том, какой была Альбрия, пока люди не приплыли сюда. Он принес мне земляники, слаще кладбищенской, и сказал, что я смогу, как подменыш, жить в обоих мирах. И сказал, что никогда не зачаровывал меня – ни разум, ни чувства.

– Значит, ты могла остаться?

Она вздрогнула и отвела взгляд. Голос ее сделался виноватым:

– Ты была королевой. Ты писала о таких чудесах, звала к себе, но… я не хотела его покидать. А оставаться под одной крышей с Элизабет было невыносимо. Каждый день, проведенный с нею, мне казалось, что я умираю или схожу с ума. И потому я выбрала навсегда уйти к нему.

Я оглянулась на кости, призрачно белеющие среди разрытой земли, и прикосновение рук сестры показалось особенно вещным и настоящим. Всем сердцем я хотела поверить ее словам, но старый, вросший в нутро, пропитавший кровь страх держал меня цепко, шептал, что все закончится слезами и мучением, что не могут фейри любить, не причиняя боли, что счастье Маргарет обернется горем…

Я запретила себе думать об этом. Я запретила себе бояться.

Даже в самых потаенных мыслях моих Маргарет останется счастливой.

Я обхватила ее лицо, нежное, мерцающее, как самый прекрасный ночной цветок, спросила тихо:

– Я прошу, ответь прямо всего на один вопрос: ты живая?

Она улыбнулась, светло и чисто, вытирая с моих щек последние слезы:

– Я живая. Не живой человек – но живая фейри. И останусь такой до самой смерти Альбрии.

– Я боялась, что потеряла тебя. Что это и есть наказание за нарушенный договор.

Далекий отголосок страха отразился в ярких ее глазах, и холодом повеяло меж нами, словно из разверстой могилы.

– Нет, это не наказание, и мертвый сад – тоже не наказание. Оно… страшнее и час его еще не настал. – Она вздрогнула и сжалась, как от порыва ледяного ветра, и я притянула ее в объятия, проклиная свой язык. Что стоило промолчать? – Но скоро настанет.

– Я справлюсь и с этим.

Минуту мы стояли в тишине, и тепло медленно возвращалось, окутывало нас, отгораживая от целого мира, чьим бы он ни был – человечьим ли, дивным ли. Одною тайной стало меньше, и тень ее стекла с моего сердца, и дышать стало легче.

– Пойдем, я тебя провожу, – наконец отстранилась Маргарет, – чтобы не блуждать тебе по нашим тропам триста лет и три года. К тому же, – лукавые искорки вспыхнули в ее глазах, – ты так исцарапана, что кровью всех подруг мне распугала. Даже мне, признаться, рядом с тобою неуютно.

5

5

Она оставила меня она опушке – обняла порывисто и поцеловала в лоб, долго вглядывалась в лицо, словно хотела сказать что-то, предупредить… но так и не решилась.

Над поместьем слабо разгорался рассвет, нежно-розовый и прозрачный. Дыхание вырывалось изо рта паром, над землей поднимался мягкий туман, и я зябко ежилась в тонком летнем платье. С каких это пор в июне такие стылые рассветы?

Поместье выглядело заброшенным – ни дым не курился над печными трубами, ни огонька не мелькало в окнах. Недоброе предчувствие коснулось сердца – уж не вывела ли меня Маргарет все же много лет спустя?

Медленно, настороженно я поднялась на крыльцо, толкнула дверь, и она отворилась без скрипа. В холле пахло не затхлостью и пылью, а сухими травами и воском, словно день за днем здесь жгли свечи и окуривали стены дымом. Что же все-таки произошло?

– Госпожа моя! – радостный и удивленный вскрик Грайне ножом взрезал сонную тишину дома. – Вы вернулись!

Она кинулась мне на шею, словно в целом мире не было никого, кто был бы ей дороже, и глаза ее, глубоко запавшие, окруженные тенями на землистом лице, сияли ярко и радостно.

– Сколько же меня не было? – с ужасом ожидая ответ, спросила я.

– Три месяца и три дня.

Я не смогла сдержать нервный смешок. Вряд ли это была шутка Маргарет; наверно, слишком много времени я провела в лесу добрых соседей, чтобы вернуться раньше. Три месяца не испугают того, кто однажды потерял год.

Не слушая моих возражений, Грайне увлекла меня в спальню, вычесала косы, с оханьем обработала царапины. Дом оживал с рассветом, и вскоре к запахам воска и трав добавился аромат свежего хлеба, и желудок свело от голода – словно и впрямь для меня прошло три месяца, за которые и маковой росинки во рту не было.

Пока я жадно, одну за другой, проглатывала маленькие круглые булочки, восхитительно мягкие, с хрустящей корочкой, Грайне наполнила ванну горячей водой. От нее тонко пахло цветами, хоть давно уже у меня не было ароматных масел.

Стоило опуститься в воду, как болью вспыхнули все царапины, и я едва сдержала стон. Ох, и не знала же я, сколь их много! Медленно, очень медленно усталость покидала мышцы, словно не по лесу я шла, а впряженная в плуг поле вспахивала. Грайне скользнула в комнату для омовений, провела ловкими пальцами по волосам, помогая втереть в них мыльный раствор.

– Ох, госпожа моя, – с жалостью вздохнула она, – что же с вами приключилось, что седины у вас прибавилось?

В легком замешательстве я коснулась волос. Чувства остались где-то далеко, словно все они слезами скатились на кости Маргарет, и теперь было мне ясно и спокойно. Стоит ли печалиться о молодости и красоте, если не принесли они мне ни радости, ни счастья?

Хлопнула за спиной дверь, и сквозняк холодом стегнул по влажной коже. Мягкие, вкрадчивые шаги, пристальный взгляд.

– Сэр, забери вас темные твари, что вы здесь забыли? – возмущенно взвился голос Грайне, и знакомый мягкий смешок был ответом.

– Я тоже рад тебя видеть, дивная Грайне. – За последней чертой усталости начинаешь чуять тень ее и на других, и потому сразу стало ясно мне, как Деррен изможден, хоть и старался балагурить, как прежде. – Простите за вторжение, королева, но дело мое не терпит отлагательств.

Наверное, мне стоило оскорбиться или смутиться, прикрыться руками, пусть и стоял он за моей спиной и не видел ничего, кроме влажных, прилипших к шее прядей, но не было уже сил на это. Равнодушие, ледяное, пыльное, как дыхание склепа, обволокло все мои мысли, и желание нежиться в теплой воде оказалось сильнее потребности сохранить лицо.

– Если вы опять пришли с вопросом о Гвинлледе, то…

– То самое время заговорить, королева. – Он обошел ванну по кругу и остановился напротив, глядя мне в глаза. Тени лежали на его лице, заросшем небрежной щетиной, и одежда была испятнана грязью и кровью.

Грайне зашипела разъяренной кошкой, нависла надо мной, словно пытаясь закрыть от чужого взгляда, и лишь мое ласковое прикосновение ее успокоило. В конце концов, мы обе знали, что Деррена больше интересовал мертвец, чем мое тело.

– И что же изменилось?

– А вы не знаете? Где же вы были столько времени? – поразился Деррен и без стеснения опустился на влажный пол. – Приготовьтесь, королева, рассказ будет долгим.

Все началось в столице, на Литу. Сандеранцы давно брезгливо косились на наши храмы и наших жрецов, поджимая губы, стоило упомянуть в молитве Хозяйку Котла или Рогатого Охотника. Они давно втоптали свой мир в пыль и понять не могли, как можно почитать волю, что выше твоей, забыв, что дарит она и надежду, и утешение. В этом году почуяли они, что власть их крепка как никогда, и запретили разжигать костры и собираться у воды, чествуя самую короткую ночь.

Конечно же, к ним не прислушались, ибо властью оружия нельзя покорить души. На закате, позднем и багряном, вспыхнули огни по берегам Эфендвил, отразились в ее спокойных водах, тысячей искр брызнули в небо. А ближе к полуночи пришли сандеранцы, и тогда вспыхивали уже другие огни и другие искры – из дул их ружей. Грохотали выстрелы, а не барабаны, и чернели в кострах не березовые дрова, а тела жрецов.