Убедившись, что муж и кот пристроены, я обвела взглядом лагерь, чувствуя прилив профессионального энтузиазма. Мой взгляд упал на ближайшего орка — молодого, но уже покрытого парой свежих шрамов очередного брата Громора, который как раз доедал свою порцию, с аппетитом обгладывая кость.

— Ты! — ткнула я в него пальцем. — Со мной! Быстро!

Орк удивленно поднял бровь, пережевывая последний кусок, но, встретив мой стальной, не терпящий возражений взгляд, послушно встал, отложив кость, и пошел за мной.

Я уже твердо усвоила местные правила: тут только дай слабину, прояви нерешительность — и все моментально сядут на шею. Прямо как в родной больнице с новыми, необстрелянными санитарами.

Мы прошли к палатке, где хранилась моя драгоценная медицинская аппаратура.

— Ложись! — скомандовала я, указывая на кушетку. — Буду изучать ваш биологический вид. Считай это наказанием за то, что утром вы все, как стадо баранов, потащили невесть куда своего больного вождя!

Орк, похоже, не совсем понял причинно-следственную связь, но покорно улегся, уставившись на потолок палатки. Я с наслаждением надела стетоскоп — о, сладкое, привычное чувство профессиональной рутины! Холод металла успокаивал.

— Ну-ка, послушаем тебя, воин, — сказала я, прикладывая холодную мембрану к крепкой, как скала, груди.

Его сердце билось с мощным, ровным, как далекая барабанная дробь перед боем, ритмом. Частота была заметно ниже человеческой нормы.

«Интересно…» — подумала, прислушиваясь.

Затем я измерила ему давление с помощью своего механического тонометра. Стрелка поползла вверх и остановилась на значениях, от которых у меня глаза полезли на лоб.

— Да у тебя давление, как у бегущего мамонта! — вырвалось у меня. — Хотя, учитывая твою мышечную массу, плотность костей и, вероятно, совершенно иную структуру сосудов, это, наверное, твоя абсолютная норма. Для вас, видимо, наши показатели — как у младенца.

Я проверила рефлексы, постучав молоточком по сухожилиям. Его нога дернулась с такой силой, что я едва увернулась. Посветила в глаза маленьким фонариком — зрачки среагировали мгновенно. Заглянула в горло — миндалины, слава богу, были в порядке, но само горло было шире, чем у человека.

Напоследок взяла кровь, чтобы исследовать еще один образец, кроме крови местного вождя. Надо же начинать собирать статистику и искать отличия от человеческой. Нина сказала, что я просто не знаю, что искать… Так что придется быть повнимательнее.

Закончив осмотр, я похлопала своего «подопытного» по плечу, ощущая под ладонью твердые как камень мускулы.

— Все, свободен, богатырь. Можешь идти. Сердце — богатырское, легкие — кузнечные меха. В общем, типичный представитель здорового, не обремененного цивилизацией вида. Но это не повод таскать по лагерю прооперированных пациентов! — добавила я строго, на прощание.

Орк что-то пробормотал в ответ на своем языке и поспешил ретироваться, видимо, решив, что лучше держаться от новой жены вождя и ее колющих иголок подальше.

А я с удовлетворением записала первые наблюдения в свой потертый полевой блокнот. «Орк. Предварительные данные: пониженная ЧСС, повышенное АД, повышенная плотность тканей, привычный цвет крови…»

Да, работа закипела. И черт возьми, это было невероятно интересно.

Глава 37

Глава 37

— Мне нужно в свой мир, — сообщила я Громору этим же вечером, устроившись рядом с ним на краю кровати, застеленной мягкими звериными шкурами.

В руках у меня был большой деревянный гребень с редкими зубьями, идеально подходящий для моих непослушных кудрей. Только что принятый душ превратил мою прическу в безумный ореол из спутанных черных спиралек, и теперь предстоял долгий ритуал расчесывания и нанесения специальной сыворотки, чтобы завтра не походить на перепуганного пуделя.

Лицо зеленого великана, освещенное светом тусклых кристаллов, оставалось непроницаемым, но в глубине его темных глаз я уловила знакомое упрямство.

— Ты — жена, — нахмурился он, произнеся это так, словно статус был исчерпывающим ответом на все вопросы мироздания.

— Да. Жена, — кивнула я, осторожно распутывая очередной упрямый локон, — а не рабыня, прикованная к супружескому ложу позолоченными цепями. Мы, если ты не забыл, договаривались, что я буду продолжать работать. Хотя бы пару месяцев, чтобы найти себе замену и не бросить людей на произвол судьбы. Там без меня уже, наверное, хаос.

Я смотала распутанную прядь в аккуратный рогалик и закрепила ее зажимом, чувствуя, как по спине бегут мурашки от его молчаливого, но ощутимого неодобрения. Воздух в палатке стал густым и тягучим, пахнущим дымом, кожей и напряженным ожиданием.

Громор нахмурился еще сильнее, и его густые брови почти сошлись в одну линию.

— Мне не нравится, — выдал он наконец, глядя напряженным, испытующим взглядом, будто пытался прочитать в моих чертах признаки готовящегося побега.

И я тоже напряглась, следя, как на его суровом, иссеченном шрамами лице отражается целая буря сомнений, ревности и нежелания отпускать.

Внутри все сжалось в тугой, тревожный комок. Если он сейчас упрется рогом и запретит… Если он действительно окажется тем самым пещерным тираном, который запирает жену в четырех стенах… То не думаю, что наша семейная жизнь сложится хоть сколько-нибудь счастливо.

О каком счастье вообще может идти речь, когда тебя лишают дела всей жизни, не позволяют развиваться и заставляют сидеть дома, как красивую безделушку?

Он молчал, и это молчание давило сильнее любых громких слов. Я уже собиралась выдать гневную тираду о правах личности, профессиональной реализации и феминизме, как он внезапно спросил, и в его низком, хриплом голосе прозвучала не привычная уверенность, а какая-то странная, несвойственная ему уязвимость и страх:

— Ты вернешься?

От этого простого, почти детского вопроса у меня перехватило дыхание. Вся ярость и готовность к бою мгновенно испарились, сменившись щемящей нежностью и пониманием. Он не запрещал. Он… боялся. Боялся, что я исчезну в другом мире и не вернусь.

Я отложила гребень, повернулась к нему и взяла его большую, шершавую, испещренную мелкими шрамами ладонь в свои.

— Конечно вернусь, — сказала тихо, но очень твердо, глядя ему прямо в глаза и вкладывая в слова всю свою искренность. — Я же обещала. И я всегда держу свое слово. Тем более… — я сжала его мощные пальцы, — тем более теперь. Здесь мой дом. И мой муж, который, кажется, все-таки способен слушать и слышать.

Его лицо просветлело. Каменная маска растаяла, сменившись облегчением и даже легкой улыбкой, тронувшей уголки губ. Он не стал ничего говорить, просто кивнул, и в этом коротком движении было больше доверия и принятия, чем в самых пафосных клятвах.

— Ладно, — проворчал он, отводя взгляд, будто смущаясь проявленной слабости, но его рука ответила на мое рукопожатие, а пальцы сомкнулись вокруг моих. — Но… быстро.

— Быстро-быстро, — широко улыбнулась я, чувствуя, как с души сваливается огромный, давивший все это время камень. — Я Барсика оставлю, как залог моего возвращения. Я ведь обещала.

Я снова взяла гребень, и на этот раз движения мои были легкими, плавными и безмятежными. Кризис миновал. И впереди меня ждал новый, пусть и сумасшедший, день на стыке двух миров.

Закончив наконец с волосами и сходив смыть остатки средства, я вернулась, нанесла другое средство на волосы. Пахучий кондиционер с ароматом кокоса и ши все еще делал их послушными. Достав свою драгоценную коробочку с причесочными принадлежностями, я принялась за работу.

— Ничего-ничего, сейчас будем красивыми, — бормотала я под нос, ловкими движениями разделяя волосы у висков на аккуратные треугольные проборы.

Я начала выплетать тонкие косички от самого лба, чувствуя под пальцами упругие, влажные пряди. Это была медитативная работа: раз-два, перехлест, раз-два, снова перехлест. Из маленького мешочка достала деревянные бусины с замысловатой резьбой. Нанизывая на кончики косичек, я с удовольствием слушала их тихий стук.

Громор наблюдал за этим процессом с немым любопытством. Его могучая рука лежала на моем бедре, большой палец лениво водил по кругу.

— Зачем? — наконец спросил он, глядя на то, как я закрепляю очередную бусину.

— Чтобы было красиво, — ответила, улыбаясь. — И чтобы волосы не путались.

Когда последняя бусина была на месте, я нанесла на оставшиеся распущенными кудри специальное масло для укладки, бережно проминая их пальцами, чтобы определить локоны.

Пахла моя прическа теперь сладким миндалем и маслом ши.

Закончив, я встала и слегка встряхнула головой, наслаждаясь легким звоном бусин и тем, как красиво лежат волосы. Затем промокнула их полотенцем, стараясь не испортить укладку, и отправилась сушиться к входу в палатку. Фен я не брала, изначально не думая, что задержусь здесь так надолго, так что придется сушить естественным образом, благо на улице поднялся теплый ветер и это не заняло много времени.

Вернувшись в палатку, я поймала на себе взгляд Громора. В его глазах читалось не только одобрение, но и неожиданная нежность.

— Нравится? — спросила я, садясь рядом.

В ответ он лишь провел рукой по моим заплетенным волосам, грубые пальцы осторожно коснулись бусин.

— Красиво, — просто сказал он.

И в этом одном слове было больше смысла, чем в длинных поэмах.