Маришка придвинулась ближе к приютскому, желая хоть немного согреться. Его тело было таким неподвижным.
– Мягкими руками… – она запнулась. Уставилась в небо, борясь с наливающимися тяжестью веками.
Оно ободряюще подмигивало ей звёздами. Холодный и далёкий блеск. Как круглые камушки краденных у Нежаны бусиков.
Уголки губ слабо дёрнулись. И она велела себе продолжить:
Маришка перевернулась набок. Съехала чуть ниже, прямо по снегу. И прижалась лбом к задубевшей от крови и мороза Володиной сорочке.
«Всевышние, подумать только…» – сердце слабо затрепетало в груди.
Окончательно осмелев, она обвила рукой его плечи. И вдруг на душе её сделалось совсем хорошо.
Маришка улыбнулась. Широко-широко:
Приютская почти совсем перестала чувствовать пальцы. Она медленно сгибала и разгибала их, но едва ощущала.
– А мама гладит твои ноги, – голос становился всё тише и тише, а веки – всё тяжелее и тяжелее.
Воздух вокруг густел. Делался грузным.
Маришка закрыла глаза, и ресницы отбросили густые тени на побелевшие щёки.