Маришка сдвинула брови. Это было нехорошо. Верно, надобно им передохнуть. Придётся устроить привал подольше.

Вот только холодно было до невозможности, и от мороза клонит в сон.

«Нельзя спать, ты же замёрзнешь», – одёрнула себя приютская.

Она посмотрела в бледное Володино лицо. Скользнула взглядом по тёмным бровям, закрытым глазам и длинным ресницам. По мелкому шраму на губе.

Он выглядел совсем измученным. Ему… ему надобно дать время, чтобы передохнуть. Да-да. Так будет лучше.

Ветер захрустел мёртвыми голыми ветками. Перелесок зашевелился, растревоженный ледяным дыханием подступающей зимы.

Маришка задумчиво похлопала себя по карманам.

«Ага, не забыла!»

В кармане подола, разумеется, лежал её дневник, заложенный карандашом. Ведь Маришка всегда и везде носила его с собою, старалась, по крайней мере, после того самого случая, когда Володя…

Она тяжело вздохнула.

«Нет, Володя достаточно уже настрадался…»

Маришка заправила за уши волосы и раскрыла тетрадку. В тусклом ночном свете и без того видно было из ряда вон плохо, а ещё эта тень от деревьев.

Приютская покосилась на цыганского мальчишку. Нет, она его не оставит.

Маришка придвинулась ближе, чтобы бедром касаться Володиного плеча. Пускай лишь немного, но всё же она его согреет.

Сощурив глаза, она принялась строчить, едва различая на бумаге собственные слова.

Пальцы немели от холода. Карандаш громко корябал тетрадный листок.

«Ничего. Ничего, только не спать».

Ветер баюкал голые ветки над её головой.

Время от времени приютская дышала на руки – старалась хоть немного их отогреть. И всё же, в конце концов, писать сделалось невозможно. Слишком зябко. Слишком тёмная от дерева тень.

Дневник пришлось отложить. Он аккуратно погрузился в чистую снежную гладь, словно в тайник. Маришка и не заметила, как уголки дневниковых страниц мигом потемнели от влаги.