– Говорю же, никакая не игрушка это! Вы вообще понимаете, что я говорю?! Ауч!

Коты словно одичали, пружинили на месте, клацая зубами. Разодетые прилично, но напрочь о приличиях забывшие. Кёко увернулась от очередного выпада и всё же рукою поплатилась: тыльную сторону ладони лизнули чьи-то когти.

«Ну вот! Царапины от кошачьих когтей всегда такие болючие и так долго заживают! Хуже, чем от меча!» – заныла она, пряча истерично звенящий цукумогами в ладонях у груди.

А затем её толкнули. Да так сильно, что Кёко потеряла равновесие, руки её разжались от удара, который пришёлся прицельно в них, и цукумогами выскочил наружу. Он опять зазвенел в ужасе, но тут же взмыл вверх, надеясь укрыться среди балок потолка, похожего на дно перевёрнутой лодки. Он был почти у цели, добрался до шарообразных мозаичных люстр и…

…снова оказался в чужих руках. Человеческих, но с длинными ониксовыми когтями. Кудрявый юноша поймал цукумогами одним прыжком – словно от воздуха оттолкнулся и взлетел, перескочив даже растерянную и хлопающую глазами Кёко.

– Поймала! Хе-хе-хе.

Демонические коты зашипели со всех сторон, послышалось недовольное: «Нечестно!» и «Не по правилам, отдай!». Похоже, всё это время здесь происходило какое-то соревнование, одному из участников которого Кёко, сама о том не ведая, подсобила. Юноша щерился счастливо, словно мотылёк в его руках был выплавлен из золота, а не из обычного стекла. Он приземлился на обе ноги мягко и совершенно беззвучно, закрутился вокруг своей оси, щеголяя уловом перед другими котами, и застыл, взирая на Кёко, возникшую перед ним.

– А? Почему ты здесь? – спросил юноша, опередив гневную тираду, которая уже зрела у неё на устах. – Разве вы со Странником не должны сейчас обходить дворец?

– Мио?

Кёко отпрянула и осмотрела его – её? – ещё раз, теперь уже внимательно. И наконец заметила: точно, два кошачьих уха на макушке с шерстью кремовой точь-в-точь как у неё и с красными же кисточками! Они почти терялись в непослушных, каштановых кудрях, неприемлемо коротких для молодой женщины (если ты, конечно, не оммёдзи) – всего лишь до уровня челюсти. Губы тонкие, лицо миловидное, с маленьким, аккуратным носиком, глаза большие и разноцветные, а зрачки в них узкие. Кёко ждала, что хранительница Высочайшего ларца – самое приближённое к императрице лицо, между прочим! – уж точно будет обряжена в тончайшие шелка фурисодэ, но нет. Такую юкату, как на ней, – серую, хлопковую и в такой мелкий бледный узор, что ткань казалась одноцветной, – можно было увидеть на любом простолюдине. Только хаори в глаза бросалось: чёрное, но из ткани блестящей, не то сатин, не то атлас; с молочно-золотой оборкой и такого же цвета рисунком, вплетённым в ткань столь деликатно, что он становился заметен лишь при определённом освещении и под правильным углом. Это делало хаори одинаково уместным что для празднеств, что для прогулок или чайных церемоний. Кёко бы даже назвала его искусным, действительно достойным того, чтобы хранительница Высочайшего ларца его носила, если бы только не дюжина заплаток на спине и по бокам.