– Ивару! Ивару!

На вкус его имя оказалось терпким и свежим, как лимонная мята. Это был первый раз, когда Кёко попробовала его. Прежде это был секрет, который лишь она и он хранили, но теперь оно молитва. Теперь оно бремя, которое придётся нести в одиночестве. Сначала крик, а потом бледный срывающийся шёпот, на который никто больше не отзовётся.

«Надо было звать его этим именем чаще…»

– Ивару! Пожалуйста, открой глаза!

Иногда Кёко грелась о Странника на перевалах, когда земля остывала к ночи и знойный ветер на пустырях сменялся пробирающим сквозняком. Там, между костром и его циновкой, образовывалось пространство, отдалённо напоминающее дом, и Кёко спала сладко-сладко, ни разу во сне не замёрзла. Вместе с табачным дымом от Странника к ней тянулось тепло, а между лопаток, в которые она однажды случайно уткнулась носом – нет, правда случайно! – он был совсем горячим. Тогда она поняла: там сосредоточие его силы и, может быть, сама душа.

Пробравшись рукой Страннику под спину и коснувшись его между лопатками теперь, Кёко нашла лишь холод. И впервые рядом с ним замёрзла.

«Надо было защищать его лучше, надо было лучше учиться…»

Кровь покрыла пальцы, заляпала жёлтые рукава, и некогда сияющее кимоно превратилось в зарево заката. Кёко обеими ладонями зажимала длинные разрезы на груди Странника, пытаясь остановить кровь, и, когда останавливать стало уже нечего, обхватила его голову руками, подтянула к себе, укладывая на свои колени. Пряди спутались и сбились, бусины скатились, и амулеты на шее, где Кёко искала пульс, но не находила, больше не звенели.

«Надо было чаще его касаться…»

Её пальцы рассеянно исследовали его лицо. Нижняя губа, прежде бледно-розовая, теперь была как верхняя, выкрашенная лиловым цветом. Кёко провела кончиком испачканного дрожащего мизинца по переносице и тем самым проложила новый кумадори, продолжила узор, соединяя точки под длинными ресницами и размазывая неправильный багрянец по его мраморным щекам. Странник ощущался таким тяжёлым на её руках, но выглядел кукольно-пустым. Оказывается, тёмно-красный становится ещё темнее, если к нему примешивается соль от слёз. Кёко позволяла им капать на него. Совершенно неподвижный, он, вероятно, умер почти мгновенно, когда обсидиановые когти пробили его грудную клетку, и Кёко вдруг поняла, что в ней тоже умерло… что-то. Возможно, желание быть оммёдзи или то, что и родиться толком не успело, а потому осталось безымянным.

«Надо было, надо было, надо было…»

– Не трогай меня! – взревела Кёко, когда Мио осторожно подкралась сзади и попыталась поднять её голову с его груди. Когтистые пальцы мягко зарылись в волосах, и Кёко тряхнула головой, пристроенной у Странника в изгибе шеи, сжалась, обхватив его руками. От рыданий, в конце концов обернувшихся икотой, Кёко вздрагивала каждые несколько секунд и потому совершенно не почувствовала, как что-то вздрогнуло уже под ней.