Наказания – немедленного, по крайней мере, – благо всё же не последовало: императрица опять молчала, застывшая на троне и задумчивая, как роскошный чёрный василёк. А затем она вдруг сдвинулась: наклонилась слегка вперёд, облокотившись на трон, и подпёрла щёку кулаком. Смотреть на неё Кёко более не решалась – вместо этого она уставилась на собственные руки. Кожа на ладонях была чистой, белой, не считая розоватых шрамов. Ничего красного – красное осталось только в памяти и опять всплыло у неё перед глазами. Кровь, кровь, так много крови. Ни обычная, ни чужая; то кровь, что уже почти родная. Он, Странник, наверняка даже этого не понял. Ей придётся вымыться ещё в десятке рек, прежде чем она хоть немного забудет тот глубокий багряный цвет и ужас, внушённый им.

– Мио, – заговорила императрица наконец. Позвала она только одну, но вздрогнули они обе. – Есть ли в словах девочки в жёлтом правда?

– Есть, – ответила Мио покорно. – Вашему Величеству уже известно, какая именно.

– Стало ли её больше? Или, может, меньше?

– Нет, не стало.

– Почему же мононоке появился именно из твоего ларца?

– Он не мой, он общий. Это ларец всех швей, мы туда оставшиеся после пошива отрезы ткани складываем, лоскутные одеяла для нуждающихся из них потом шьём. Должно быть, мононоке прятался там и поджидал следующую жертву…

– А почему ты Страннику и девочке в жёлтом во время битвы не помогла? Скажи и мне, и им.

Кёко приподняла голову ровно настолько, чтобы из-под ресниц увидеть, как Мио смиренно повернулась к залу и, заложив руки за спину, объяснила:

– Всем, кто из рода кошачьего, запрещено причинять друг другу какой-либо вред. Это обет древний, в нашей крови и усах, на самих кончиках шерсти, который мы дали первой Когохэйке и блюдём до сих пор, хотим того или нет. И поскольку мононоке поглотил уже нескольких из нас…

От услышанного Кёко разочарованно щёлкнула языком. «Вон оно как получается…» Об этом нюансе ей было доселе неизвестно, но как бы она ни отказывалась это признавать, оправдание этот нюанс давал достойное.

– Значит, моя хранительница к появлению мононоке непричастна, – вынесла свой вердикт императрица, и Кёко дёрнулась, но голову не подняла и уж тем более не открыла рта. Только рукава смяла в пальцах, чтобы ногти вошли в ткань, а не ей в ладонь. Шрамов на тех и так было уже достаточно. – Скажи мне, девочка в жёлтом, почему ты так отчаянно хочешь найти виновного?

– Чтобы мы могли установить Первопричину и Желание, – растерянно моргнула Кёко, на что императрица вдруг заговорила с ней об оммёдо так, как прежде не говорил ни один человек, кажется, даже Странник; это было поучительно: