– Я думаю, что вас преследует дух человека, которого Мио однажды привела во дворец и в качестве акта личного возмездия попыталась обратить в кота, но случайно – или не случайно – убила. Я права? Ты ведь действительно кайбё, Мио? – Кёко говорила медленно, будто вливала яд по капле в чашу с молоком и осторожно перемешивала, чтобы напиток не свернулся, не прокис, а отравил как нужно. – Знаешь, как именно я это поняла? То, кто ты такая. Первое – это твоя сила, – теперь Кёко обращалась к ней напрямую и стала потихоньку вливать яд всё больше, больше. – Когда бакэнэко в форме кошки, они и по силе равны кошке. Ты же одним толчком выбросила меня в окно, а кайбё считаются сильнейшими из вашего демонического рода. Второе – это отсутствие хвоста. Сами по себе кошки не могут обратиться без него. Значит, ты испила чью-то кровь. Вероятно, человека, у которого жила, ведь именно так это обычно происходит. Это, кстати, как раз подводит нас к третьему пункту – твоё обличье. Именно так, как ты выглядишь сейчас, наверняка выглядел твой…

Произнести слово «хозяин» во второй раз Кёко не успела.

Пламя в разноцветных глазах взвилось и погасло – его проглотили чёрные зрачки. Низкорослое, ещё почти детское тело только казалось таковым, но на деле же силы в нём было даже больше, чем у десяти самураев. Мононоке могли заимствовать форму отнюдь не всех ёкаев, а только тех, чья природа у людей ассоциировалась со злодеянием. Потому кайбё, овеянный людскими страхами и предрассудками, как раз был в их любимом списке. Кёко мало знала о том, как именно и почему дух умершего выбирает себе Форму – случайно, по наитию, по поэтическому умыслу, как то случилось с Рен, или же осознанно, чтобы точнее всего описать своё страдание и намерение…

Единственное, что Кёко знала наверняка, так это то, что и тот искусственный кайбё, и этот, настоящий, – самые жестокие и беспощадные среди себе подобных.

– Мио! Стой!

Лапа с пятью лезвиями-когтями, что ещё мгновение назад была человеческой рукой, зависла в одном суне от лица Кёко.

«Я права», – лишний раз убедилась она.

Об этом ей сказало всё, начиная с ощеренной пасти Мио, которая в один прыжок её настигла, и заканчивая судорожным вздохом Странника за спиной. Кёко, в свою очередь, даже не шелохнулась. Она смотрела в темноту расширенных зрачков и наблюдала, как медленно те сужаются обратно, когда Мио, борясь с самой собой, всё же отступила, не смея ослушаться императрицы. Втянула когти, вернулась к трону и повинно опустила голову. Кёко свою опустила тоже, раскаиваясь за то, что от пережитого ужаса и злости напрочь забыла о манерах.