– Можно умыть?
Над лениво приоткрывшимися глазами мелькнул оранжевый, как морковка, хвост, и в затылок Кёко мелодично, сладко заурчали. Она вспомнила слова Мио и, надеясь, что хотя бы тогда она не врала, решила сдаться. Кёко ведь знала, каково это, когда в тебя бросают камни… И когда услуги твои не принимают тоже.
– Ладно, давай. Только недолго.
«Хуже всё равно не будет», – сказала себе Кёко и снова закрыла глаза. Урчание, которое кот завёл от счастья, едва половину павильона не разбудило. Он словно уже и сам не ждал согласия услышать и оттого засуетился, ткнулся мокрым носом ей в шею, не зная, с чего начать, но потом всё-таки начал с макушки. Шершавый язык скрёбся о её волосы, и Кёко с ужасом представила, какой слюнявой, мокрой и вонючей проснётся после такого утром, но, слишком уставшая, только молча зарылась лицом в подстилку.
Вдыхая запах нагретой ткани, молока и чистоты, Кёко, уже почти уснув, наконец-то нашла ту занозу, которая весь вечер не давала ей покоя; то, что беспокоило её почти так же сильно, как удивительным образом зажившая грудь Странника, и скребло внутри когтем даже острее, чем кошачий.
Почему от мононоке не пахло как от мононоке? Почему Кёко уверена, что это была
XV
XV
В хлопковых настилах, котах, слюнях и после долгого похода Кёко не только час Петуха проспала, когда Аояги должна была к ней вернуться, но и даже час Барана, когда в людской, как выяснилось, подавали уже даже не завтрак, а обед, причём лунные пирожные с засахаренной сливой в качестве начинки, которые Кёко так хотелось попробовать ещё вчера.
«Опросила всех слуг и нашла мононоке, ага, как же…»
Пока она, проспав всё на свете и оттого с гудящими конечностями и головой, приходила в себя, пытаясь вспомнить, почему вокруг столько кошек и как они умудряются ходить на задних лапах и говорить по-человечьи, Момо успел умыть её ещё раз. Всю ночь и утро он укрывал её пушистым огненно-рыжим хвостом, и теперь к жёлтому кимоно пристали мелкие пучки шерсти. Зато волосы были мягкие-мягкие, струились сквозь пальцы как шёлк! И никакого слипшегося комка на затылке. Кёко даже расчёсываться не пришлось, настолько чудодейственным оказался кошачий язык.
Она спешно поблагодарила Момо, гордо сидящего на окне и умывающего уже себя, почти жалея, что она раньше на его процедуры не согласилась, и вылетела из лежанки. Прежде, правда, десять минут топталась над мешком со своими вещами, перебирала разные офуда, которыми их Нана в дорогу снарядила, и боролась с соблазном взять всё и сразу. В итоге выбрала самые нужные, защитные, и парочку на тот случай, если Страннику всё же понадобится её помощь (на что она не переставала надеяться в глубине души). Кёко заткнула их себе за пояс, сразу подвязала рукава тасуки, зная, что грядёт, и принялась обходить спящих котов. Правда, всё-таки оттоптала несколько хвостов по пути: как и предупреждал Лазурь, павильон наводнился той частью слуг, которые работали ночью, а тех и вправду было в два раза больше, чем дневных. Поглядывая на них, подёргивающих во сне лапками, Кёко и сама опять невольно зазевалась. Оставшийся с ночи молочный привкус специй на языке, лежанка и царящий в ней покой действовали на неё усыпляюще, и она поспешила поскорее её покинуть, чтобы отыскать Аояги, которая так и не вернулась в установленный срок.