Насильно влив в себя не всё, но несколько глотков, а заодно съев на ужин припасённый онигири с начинкой из тунца, Кёко закопалась поглубже в ткани.

В них, надо отдать котам должное, было уютно и тепло. Взбитый хлопок, домотканые пледы, необработанные шкурки – всё образовывало собой мягчайшие подушки. С затяжками, правда, и в клочках прилипшей шерсти, что, впрочем, делало их ещё более упругими. А там, где так удобно, тяжело думать о непростых вещах и тем более страшных. Вот Кёко и перестала думать вовсе.

«Дедушка… Прости меня, дедушка. Странник снова меня дурит, и меч я упустила, будто мало того, что он разбит. Я бы погналась за ним сейчас, и никакой бы Странник не стал для меня помехой, но… Спать и вправду так охота…»

Измотанную, укрытую чужими хвостами и пушистыми боками, жмущимися к ней со всех сторон, Кёко удерживал на поверхности между сном и явью лишь махровый ивовый лепесток. Она часто доставала его перед сном из рукава и призывала Аояги, чтобы послушать её истории о доме голосами собственных родных, узнать, что она пропустила в своё отсутствие и что Аояги ещё успела застать, прежде чем за юной хозяйкой увязаться. Однако, боясь разбудить котов, Кёко сейчас слушать о том не решилась. Но подумала, что неплохо было бы Аояги в швейную мастерскую отправить, велеть проследить за Мио и за обитателями дворца. Посомневавшись немного – всё же кошачьи когти даже кожу рвут, не то что листья, – она так и сделала.

– До часа Петуха следи за Мио, хранительницей Высочайшего ларца, – прошептала Кёко в бархат лепестка, прижав его к губам. – А как во дворце раздастся первый звон кастрюли и разожгут печь к завтраку, возвращайся ко мне. Будь осторожна и хитра.

Последнее добавлять не требовалось, ибо сикигами, в отличие от человека, осторожен априори – как иначе ему не подвести и исполнить поручение? И всё же Кёко беспокоилась. Закрыв глаз слепой, зрячим она проследила за ивовым лепестком, спорхнувшим с её руки, до самой двери. Сквозняк кошки не любили, поэтому ему неоткуда было здесь взяться, и всё же нечто заставляло лепесток ивы хакуро плясать у них над головами и лететь. В конце концов лепесток перепорхнул через комнату и, достигнув сёдзи, сквозь щель юркнул в коридор.

«Лучше, чем ничего», – успокоила себя Кёко, смирившись с тем, что в остальном ей всё-таки придётся положиться на Странника. В конце концов, опыта и могущества ему было не занимать… Разве что с благоразумием, как выяснилось, проблемы. А ещё с совестью. И с адекватностью. И с честностью немного. А ещё…

Прежде чем Кёко наконец-то заснула за перечислением его недостатков, погребённая в хлопок и кошачьи туши, со спины к ней пристроился Момо. Она узнала его даже не по рыжей шерсти, отливающей медью при потушенных фонарях, и не по тому, как бесцеремонно он прижался, а потому, что он сказал сразу, стоило Кёко удручённо застонать и заёрзать: