Король и шут продвигались в первых почетных рядах с вполне понятным волнением. Душа замирала в предчувствии чуда, потом срывалась, обвисая на бечеве реальности, и снова парила на крыльях фантазии.

Наконец, скрипнув, отлетели тяжелые створки, и процессия вступила под скорбные своды Усыпальницы. Осторожно скользя среди хрустальных тел, они дошли до Балкона Ритуальных Ножниц и замерли, забыв, как дышать. Когда помутившееся сознание вернулось и увиденное вспыхнуло сказочным светом, громкий вздох прошелестел над рядами, взрывая тишину.

Потому что на перекрестье топоров и копий никого не было.

Потому что исчезли даже лютня, даже штопаный обветшалый плащ и сума…

— Значит, не солгали… — задыхаясь, проговорил Гарт, оглядываясь на короля и Сердитого Гнома. — Значит, есть он, Путь в Небо…

Луч солнца скользнул в зал, зашарил по носилкам. И в ответ на ласковое прикосновение вспыхнул изумительно мягким светом небольшой камень, притаившийся среди сплетенных дерева и стали.

— Смотрите! — закричал, позабыв обо всем в мире, Санди. — Смотрите, хрусталь! Это, наверное, твоя кровь окаменела, Торни!

Молчание послужило ему ответом.

Лишь кто-то шепнул:

— Это не хрусталь… Это алмаз. Алмаз неграненый…

И только теперь король увидел неприметную трещину, перечеркнувшую сияющий камень.

— Они называют меня Неграненым Алмазом… А Алмаз-то с трещиной…

Старейшины низко поклонились Камню Эаркаста и повернули к выходу. Торни подтолкнул в спины короля и шута:

— Идем, не стоит задерживать остальных на пороге чуда…

Но Денхольм не двинулся с места, переполненный незнакомыми чувствами. И словно воды, прорвавшие плотину, из него вдруг хлынули рифмованные строки, впервые за всю его долгую и в то же время короткую жизнь:

— Исходилось множество дорог… Стала жизнь, увы, неодолима… И без рассуждений принял Бог… Побродить по Небу пилигрима…

Присутствующие при этом небывалом событии Мастера Слова поклонились в знак признательности и признания.

Что касается Торни, то Бородатый попросту ухватил новоявленного поэта за воротник и потащил прочь.

Чудо Эаркаста ознаменовалось особо пышной трапезой и сдержанным весельем.

А на следующий день король и шут покидали гостеприимную Гору.