В мою голову проникало больше чужих мыслей, чем когда-либо раньше. Я не мог не улавливать настрой окружающих. Это не был пылкий гнев, быстро вспыхивающий и быстро гаснущий. Ярость, твердую и холодную, словно камень, не унять, пока не начнут гореть иноземные города и раздробленные кости наших врагов не обратятся в пыль.

Нападение на нас было их смертельной ошибкой. Я видел это на каждом лице, в каждом взгляде, где ошеломление и боль от потерь уже постепенно сменялись яростью. До ужасов вчерашнего дня мы жили в привычной апатии, погрязнув во внутренних распрях. Мы были разделенным городом, терзающим собственные внутренности. Если бы враг дождался благоприятного времени и захватил Альянс вольных городов по частям, прежде чем переключаться на нас… Но нет, они пробудили змея от долгой спячки, и теперь его не усыпить. Мы стали городом, объединенным яростью и потерями.

Арканум и благородные дома считали, что правят Сетарисом железной рукой, но на самом деле они тоже подчинялись воле толпы. Магия и защитные чары, камень и сталь – все будет сметено, если они посмеют пойти против общей воли жителей Сетариса, а люди требовали войны.

Когда-то Сетарис был могучей империей, сурово крушил бесчисленные армии, безжалостно отправлял целые народы на свалку истории. Скоро мы проучим племена Скаллгрима, они пожалеют, что пробудили темного Левиафана от апатичной дремоты. Потом научатся страху и их поработители, скаррабусы. Теперь мы знаем, что они существуют, и будем на них охотиться, жестоко и неотступно. Но все это подождет.

К нам подошла Лайла, встревоженная и усталая:

– Ты все же нашла его?

Чарра раскрыла объятия, и Лайла бросилась к ней, опустившись на колени в грязь рядом с нами.

Мое иссохшее сердце содрогнулось в порыве чистейшей радости.

– Ну давайте, дамы, рассказывайте…

Бровь Чарры вопросительно изогнулась.

– Что рассказывать?

– Про последние десять лет, – сказал я. – Расскажите мне все. Лайла, я так хотел быть здесь, с вами, видеть, как ты растешь.

Мы проговорили не один час, совсем как в старые времена. Линас ушел, но его дочь осталась здесь, в безопасности, и рассказывала мне бесхитростные истории о любимом отце. Пролетели часы, дневной свет угас, и прохлада ночи затуманила наше дыхание.

Наконец, Лайла помогла нам, старым развалинам, встать, и, пока мы ковыляли, я поклялся себе приложить все силы к тому, чтобы последние дни Чарры были как можно прекраснее. Нам предстояло потерять ту, кого любим, ту, у которой должно было впереди быть еще много лет. Но даже с проклятой магией я мог предложить ей лишь отсутствие боли и общество старого друга.