— Он мой сын. О ком еще мне думать?

— С ним все будет хорошо, — сказал Маати и сам услышал в своем голосе уверенность. — Мы остановим гальтов. Я остановлю. Наши дети выживут. А их — погибнут. Мы не будем голодать. А они — будут. С Найитом все будет хорошо. Когда все закончится, он покинет Оту-кво. Поедет с тобой, потому что в Сарайкете у него остались жена и сын, а он не такой человек, чтобы их бросить.

— Не такой? — спросила она с мольбой в голосе.

— Если Ота его отец, тогда посмотри: он пожертвовал свободой и гордостью, только бы защитить Даната и Эю. Если он — мой сын, я до последнего хотел быть с вами. Это ведь ты ушла.

— А если он — мой сын? Как он тогда поступит?

— Тогда он будет прекраснее всех живущих и останется таким до глубокой старости. И будет любить своего ребенка так же, как ты любишь его. Глупый вопрос.

Лиат не могла удержаться и рассмеялась. Маати встал и взял ее руки в свои. Она вся пахла слезами — влагой, солью, плотью. Словно кровь, только без запаха железа. Он поцеловал ее в макушку.

— Все будет хорошо. Я знаю, что делать. Семай мне поможет. Ота выиграл для нас время. Беда пройдет стороной.

— Не пройдет, — прошептала Лиат ему в плечо, а потом добавила с надеждой и как будто сдаваясь, — но пусть она случится с кем-то другим.

Они стояли и молчали. Маати чувствовал тепло ее тела. За все эти годы они столько раз держали друг друга в объятиях. С вожделением и стыдом, с наслаждением и любовью. В печали. Даже когда злились друг на друга. Он помнил ее на ощупь, по звуку дыхания, по тому, как ее рука обвивала его плечо. Никто в мире не знал его так, как она. В их жизни было то, чего не мог разделить с ними Ота: дни в Сарайкете и то, что случилось потом. Большие события — рождение Найита, гибель Хешая, их расставание — и маленькие происшествия. Маати помнил, как Лиат отравилась крабовым супом, и он хлопотал, разрываясь между ней и рыдающим Найитом. Как в Ялакете у печи огнедержца они бросили полоску серебра музыканту с флейтой. У того еще была ученая собачка; она танцевала под музыку. Какой была осень в Сарайкете в пору их молодости.

Когда она уедет, не с кем будет обо всем этом поговорить. Она вернется на юг, а он станет новым даем-кво, и некому будет напомнить ему о драгоценных мгновениях. Тем дороже они становились. Тем драгоценней была Лиат.

— Я не дам тебя в обиду, — сказал Маати. — Не бойся. Я всех нас не дам в обиду.

За дверью послышались торопливые шаги, и Лиат вздрогнула, отпрянула. Он ее отпустил, но продолжал держать за руку. Хотя бы еще мгновение. В дверь настойчиво постучали.