Над вершинами башен и городских крыш поднимался дым. Колыхались желтые знамена. Баласар услышал за спиной топот копыт, обернулся и увидел Юстина на гнедой кобыле. Грудь лошади густо облепил снег, и от этого казалось, будто у нее выросли перья. Баласар поднял руку. Юстин подскакал к нему, остановился и отдал честь.
— Я готов, генерал. Со мной вызвались добровольцы. Сотня. С вашего позволения.
— Разумеется. — Баласар снова посмотрел на башни. — Ты и правда считаешь, они так поступят? Убегут на север, попробуют укрыться в предместье?
— А мы будем их поджидать. Может, я ошибаюсь, генерал. Но лучше сейчас побеспокоиться, чем потом устраивать всю зиму облавы. Особенно если этот холод — лишь начало.
Баласар покачал головой. Он не верил, что хай Мати, которого описал Синдзя, ударится в бега. Такой человек мог схитрить, устроить засаду, приказать лучникам, чтобы стреляли по лошадям. А вот бежать — ни за что. Зато улизнуть могли поэты. Или же хай отошлет детей из города, если уже так не сделал. Туда могли устремиться и беженцы. Юстин был прав, что решил их перехватить. Баласару очень хотелось, чтобы Юстин был рядом в последнем сражении. Из тех, кто прошел с ним пустыню, больше никто не выжил. При мысли, что его последний друг уезжает, он почувствовал суеверный ужас.
— Генерал?
— Будь осторожен, — сказал Баласар.
Пропела труба, и он снова повернулся к городу. На белом поле явно что-то маячило. Черная точка. Одинокий всадник, покинувший Мати.
— Глядите-ка, — заметил Юстин. — Кажется, Аютани все же решил вернуться. Передайте ему мои поздравления.
Презрение в голосе воина позабавило Баласара.
— Обязательно передам, — обещал он с улыбкой.
Примерно через пол-ладони Синдзя добрался до лагеря.
Баласар заметил, что он даже не повернул к мосту, а направил коня прямо по льду реки. Юстин с отрядом давно уже уехал. Сейчас, растянувшись дугой, они скакали на север. Когда Синдзя, раскрасневшийся от мороза и ветра, шагнул в шатер, Баласар ждал его с двумя чашками горячего каффе.
Наемник отдал честь. Полководец ответил и указал на стул. Синдзя изобразил позу благодарности. Он провел среди хайемцев так недолго, и все же привычка разговаривать жестами успела вернуться к нему, словно акцент. Синдзя сел и вытащил из рукава бумажный сверток. Они заговорили на хайятском.
— Удалось?
— Вполне. Я допустил небольшую промашку. Пришлось повилять хвостом, чтобы ее исправить. Но у хая мало надежды. Он