— Но ведь мы и раньше собирались ими жертвовать, — возразил Сетани, хотя по его глазам Ота уже видел, что хай не может с ним не согласиться. Им обоим суждено было стать трупами, отцами мертвых семей, последними представителями своего рода на земле. — Мы всегда знали, что придется жертвовать людьми.

— Тогда у нас была надежда.

И вдруг одна из служанок вскрикнула и упала на колени. Ота обернулся, решив, что она услышала его слова и разрыдалась в отчаянии. Потом, когда увидел ее лицо, подумал, что на крышу каким-то чудом занесло стрелу. Остальные смущенно поглядывали на хаев или склонились над служанкой, пытаясь утешить ее. Девушка визжала так, что даже камни, казалось, вобрали в себя ее крик. По городу прокатился долгий, нескончаемый стон. Тысячи голосов стенали от боли. Ота почувствовал, что кожа как будто съежилась и пошла мурашками, которые не имели ничего общего со снегом и холодом. На миг ему почудилось, что даже башни корчатся в агонии. Вот так, подумал он, кричат боги, когда умирают.

Люди, стоявшие на крыше, в тревоге озирались по сторонам и поглядывали в молочно-серое небо. Ота поймал гонца за рукав.

— Беги и узнай, что случилось!

От ужаса глаза у мальчишки стали, как блюдца, но все-таки, прежде чем выполнить приказ, он изобразил позу повиновения. Хай Сетани хотел что-то спросить, но промолчал и сам шагнул к парапету. Ота подошел к служанке. Ее лицо побелело от боли.

— Что с тобой? Где болит?

Она не могла ответить формальной позой, но по жесту и стыду в глазах Ота понял все сам. Недаром он несколько сезонов работал помощником повитухи на восточных островах. Если девушка была беременна, и теперь у нее случился выкидыш, ей повезло. Если же причина заключалась не в ребенке, тогда с ней происходило что-то страшное. Он приказал отнести ее к лекарям, и тут увидел на крыше Семая, покрасневшего, с вытаращенными глазами. Прежде чем тот заговорил, Оте все стало ясно. Девушка, ее мучения, поэт.

— С пленением что-то не так.

Семай изобразил позу согласия.

— Пожалуйста, идемте со мной. Скорее.

Ота не медлил ни вдоха. Подняв полы одеяния, он сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки сразу. Он молниеносно слетел на четыре этажа вниз. Прыгни он с крыши, у него едва ли бы получилось быстрее.

В зале царил зловещий сумрак. Тени, точно гобелены, висели по углам огромного пустого пространства. Вдалеке тихонько бормотали и вскрикивали измученные страданием голоса. На стенах белели огромные меловые символы и уродливые, изломанные буквы пленения, написанные рукой Маати. Ота мало что помнил из древних грамматик, но сумел разобрать слова «чрево», «семя» и «разрушение». Трое, как на картине, замерли у лестницы, ведущей в подземный город. Маати с помертвевшим лицом стоял, уронив руки. В животе Оты напряжение скрутилось тугим узлом, когда в девочке, лежащей у ног поэта, он узнал Эю. Существо, державшее ее в своих объятиях, подняло глаза. Оно долго молчало, затем набрало в грудь воздуха и заговорило.