Гонцы наконец вернулись и, спотыкаясь, взбежали по ступеням на крышу. Каждый доклад повторял то, что уже рассказали трубы. Гальты направились ко входам в подземелья, куда и послал их Синдзя, но шли, растянув свои ряды шире, чем предполагал Ота. Великой засады не получилось, никто не ударит по врагу из окон и переулков. Вместо этого их ждала медленная, кровавая борьба. Убивая защитников по одному, гальты шли по городу в поисках пути, ведущего вниз.

Ота смотрел на город. Он видел, как летят с башен крошечные точки камней, слышал, как топот ног и лошадиных копыт грохочет эхом между высокими каменными стенами. Он не знал, сколько времени нужно десяти тысячам воинов, чтобы истребить два города. Надо было вывести людей в поле. Вооружить всех: мужчин, женщин, детей. Больных и старых. Они одолели бы гальтов числом — десять или пятнадцать человек против одного. Ота вздохнул. Точно так же он мог бы кидать на гальтские мечи младенцев, надеясь, что это их задержит. В поле или в городе, гальты все равно победят их всех. Он попробовал применить хитрость и проиграл. Теперь жалеть о своих промахах не было толку.

Сейчас он хотел лишь одного — взять меч и выйти на врага. Он рвался в гущу боя, только бы не чувствовать своего бессилия.

— Еще вести! — Хай Сетани сложил руки в жесте, привлекая внимание Оты. — Со стороны дворцов.

Ота кивнул и отошел от края крыши. По лестнице поднялся бледный мальчишка с целым созвездием родинок, которые рассыпались по его щекам и носу. Когда оба хая подошли к нему ближе, Ота заметил, что он изо всех сил старается не пыхтеть в их присутствии. Мальчик изобразил позу почтения.

— Что произошло? — спросил Ота.

— Гальты, высочайший. Они отправили посланников к остальным. Уходят из дворцов. Похоже, они собираются в единое войско.

— Где?

— На старой рыночной площади.

Тремя улицами южнее от главного входа в подземный город. Значит, они догадались. Сердце Оты упало. Он подозвал трубача. Тот совсем обессилел: под глазами появились темные круги, плечи поникли, губы потрескались и кровоточили. Ота положил руку ему на плечо.

— Последний раз. Дай им знать, чтобы отступали ко входу. На поверхности нам больше делать нечего.

Трубач изобразил позу повиновения и ушел, согревая мундштук инструмента рукой, прежде чем поднести его к измученному рту. Мелодия взлетела в снежном воздухе. Ота слушал, как ее эхо затихает и сменяется ответными сигналами.

— Нам нужно сдаться, — сказал Ота.

Хай Сетани заморгал и побледнел. Этого не скрыли даже красные от мороза щеки.

— Мы уже проиграли, высочайший, — настаивал Ота. — У нас нет сил остановить их. Мы выиграем лишь несколько часов, а заплатим за них жизнями, которые могли бы длиться еще годы.