Ота пригубил чай. Вкус был совершенный, не слабый, но и не слишком крепкий. Прежде чем выпить, Баласар поднял свою пиалу в знак уважения.

— Ну что, теперь осталось разобраться с книгами, — сказал Ота.

— Да, я тоже об этом вспомнил. Я боялся, вы передумаете. Это кощунство — сжечь библиотеку.

Ота вспомнил ледяные глаза Неплодной, хищную улыбку на женских губах, ее голос; ряды коек в палатах лекарей и стенающих от невыносимой муки женщин. Воспоминание задержалось на вдох и ушло.

— Есть кое-что и похуже, — ответил он.

Оба встали. Их люди выступили из ниш в стенах зала и со стороны арки. Суровые воины юга и утхайемцы севера в струящихся шелках. Ота поднял руки, повелевая слушать его приказ, и отправил слуг вперед, чтобы те подготовили все к их приходу.

Печи находились близко от поверхности земли, в той часта города, где их легко было отрезать от остальных кварталов, если бы огонь каким-то образом вырвался из своего узилища. Жерла дышали нестерпимым жаром и дымом. Их рев напоминал грохот водопадов. Ота привел Баласара и его людей к огромным решеткам, на которых лежали свитки и рукописи. История поколений. Философские трактаты, созданные умами, которые ушли в небытие тысячи лет назад. Древние карты, созданные до основания Первой Империи. Уцелевшие хроники войн, которые закончились еще до пленения первого андата. Перед Отой лежала его история, культура, память о событиях, которые сделали мир таким, какой он есть. Пламя гудело, взметалось вверх.

Если бы можно было сжечь лишь книги поэтов и труды об андатах… но гальт настаивал, и Ота понимал его. Каждая история была, как след на тропе, в каждом сборнике изящных стихов могло встретиться упоминание или намек. Работая долго и кропотливо, кто-то мог собрать воедино разрозненные обрывки. Гальтский полководец не хотел рисковать. Их шаткий мир требовал жертв, а жертвы без потерь не заслуживали своего названия.

— Простите, — сказал Ота, ни к кому не обращаясь.

Он подошел к первой горке книг и достал из рукава еще одну. Переплет из коричневой кожи истрепался от частых прикосновений. Ота в последний раз взглянул на страницы, исписанные аккуратным почерком Хешая, и с тяжелым сердцем бросил книгу в огонь. Потом поднял руки. Слуги начали бросать в печи тома и свитки. Пергаменты темнели и съеживались во внезапно побелевшем пламени. Крошечные угольки поднимались в воздух и гасли, как светляки на закате. Ужас этого действа сжал Оте горло, а вместе с ужасом пришло странное ликование.

Кто-то коснулся его плеча, и Ота обернулся и увидел гальтского полководца. В глазах у того тоже стояли слезы.