— Я сумею задержать их у прохода Оловиди — у Великого Древа.

Дурандонд встревожился:

— Они заберут твою голову. Наколют на копье. Воткнут в щель камня за воротами.

— Голова будет улыбаться им свысока, — буркнул его отец.

— Голова сгниет. Станет черепом, — возразил сын.

— Меня всегда восхищали улыбки черепов, — усмехнулся Аркандонд. — Так много сказано, причем совсем без труда.

— Тогда мы прощаемся. И с большим трудом. Но я не много могу сказать.

Отец и сын обнялись. Ветер донес резкий стук копий по щитам, дробь барабанов приближающихся убийц. Аркандонд вдруг задрожал, глядя в небо.

— Ворон уже нацелился на меня. Но я еще не готов! — выкрикнул он и, бросив последний взгляд на сына, пошел за оружием.

Дурандонд спустился с башни и прошел в высокие ворота, открывавшиеся в вещую рощу, где вершили свои обряды Глашатаи. Ворота уже были распахнуты, и двое мужчин стояли там. Их волосы и короткие черные накидки были в крови. Грубые деревянные маски, бесстрастные лики с пустыми глазницами, скрывали их лица, но ножи для жертвоприношений они держали за клинки и протягивали сыну правителя костяные рукояти. Дурандонд на миг обмер, хотя и ожидал этого.

Все кончено. Гадание по жертвам подтвердило то, что ясно и так. Цитадель не выстоит перед нашествием с востока и перед собирающимися с ближних земель полчищами мятежников, превращенных недавним голодом из покорных подданных в лесное и полевое воинство недовольных.

Он это предвидел.

С первого своего боя на десятом году жизни, когда его пригласили в высокий зал, Зал Правителей и Героев, он чувствовал недовольство в землях данников правителя. Зал сиял золотыми и мраморными статуями. Он переливался серебром и блеском щитов, рычал голосами лучших гончих, благоухал душистыми винами, сверкал драгоценными каменьями, из которых были вырезаны фигуры зверей, столь большие, что ребенок мог сесть на них верхом. Пол устилала не солома, а толстые цветные ковры, привезенные из стран, где всходило солнце, столь далеких, что мальчиком Дурандонд не мог представить себе таких расстояний.

По дорогам и рекам прибывали торговцы, караван за караваном. Частоколы и вооруженная стража отделяли дороги от полей. Два мира вечно сосуществовали рядом: мир дорог и дворцов и мир полей, лесов и голода.

В сумерках Орогот подъехал по северной дороге и привел с собой две сотни потрепанных сражением воинов. Следом двигались телеги. Их тащили женщины. Другие женщины ехали верхом, прижимая к себе детей. Последние амбиаричи поднялись по крутым извивам дороги к высоким воротам и вступили в город.