— Прости, охотник, — отвел он взор. — Ты прав. Но всё же прошу — давай поторопимся! Оставим здесь раненых, а сами двинемся вглубь и покончим, наконец, с этой тварью. Чем больше мы теряем времени, тем меньше шансов успеть спасти хоть кого-то.

— Мы итак добрались сюда быстрее, чем ожидали, — напомнил я. — Благодаря нашему проводнику мы добрались быстрее ожидаемого, так что время ещё должно быть.

— Но мы не знаем этого наверняка, — подал голос Артём. — Даже эта, последняя ловушка далась нам непросто, а уж что будет там, в центре её силы? Может, стоит подумать о… других вариантах?

Взгляды всех присутствующих обратились на нас. Синицыны, в отличие от своего старейшины, явно не горели желанием продолжать этот поход. Неофиты, да и оба Ученика, Глеб с Ирой, выглядели пусть не выдохшимися, но были бледны и подавлены.

Опасностей и схваток, что выпали на их долю за этот день, с лихвой хватит на пару месяцев обычной их жизни. Причём чем дальше, тем сильнее становились враги. По сути, если бы с нами сюда не увязался мракоборец, которого вообще в изначальном плане не было, то в этой, последней стычке у нас уже были бы потери. Как минимум пара Неофитов имела все шансы там погибнуть за то время, что я выжигал магические споры — как ни крути, никто, кроме Марка за те секунды надёжный купол защиты поставить не сумел бы.

Не знаю, насколько хорошо это понимали остальные, но Артём, как самый опытный, после Гордея, боевой маг Синицыных, как минимум догадывался о том, насколько близко к краю они прошли в этот раз.

— О каких таких других? — зыркнул на него Гордей. — Говори уж прямо, Артёмка, не темни.

— Как скажете, старейшина, — максимально спокойным и нейтральным тоном ответил тот. — Собственно, я имею в виду самый простой и верный — уйти отсюда, попросить помощи у соседей, дождаться главы, собрать отряд в сотню, а то и полторы человек, да обложить логово ведьмы. Не совать голову в пасть стрыги, не нападать в лоб на только того и ждущего врага, а поступить по уму.

— И обречь всех похищенных на смерть? — прорычал старейшина.

— А живы ли они вообще до сих пор? — ответил вопросом на вопрос боевой маг. — Вдруг они уже мертвы?

— Там, внизу, ещё есть живые, — вмешался Марк. — Я чувствую как минимум четырнадцать неодарённых — думается мне, что это ваши селяне. И судя по ауре, что я ощущаю, предыдущий ритуал был проведён часов пять с половиной, а то и шесть назад.

— Значит, у нас ещё имеется примерно два часа, — заметил я. — Раньше она следующий вряд ли начнёт.

Слегка толкнув в плечо мракоборца, протянул ему «Источник» — зелье восстановления маны уровня Адепта. Не такое хорошее, как было у Синицыных, но нам и этого хватит. Я растратил примерно четверть своего резерва, так что, прежде чем предложить его святому отцу, сам выпил примерно треть травянистой, горькой жидкости.

Окинув быстрым взглядом металлическую фляжечку, он принюхался и, опознав довольно распространённое зелье, благодарно кивнул и сделал несколько глотков. Что-то я поздно спохватился… Ну да ладно, время ещё есть.

Тем временем спор между двумя Синицыными лишь усиливался. Артём стоял на том, что идти дальше слишком опасно, и вместо спасения мы только увеличим количество жертв для ритуалов ведьмы.

Гордей упирался, аргументируя тем, что, во-первых, бросить насмерть тех, кто ещё жив — урон доброму имени Рода Синицыных (это он весьма прозрачно намекал на меня с отцом-мракоборцем, понимая, что мы их тайну хранить не станем). А во-вторых стоял на том, что если дать твари освоиться с полученным усилением, она просто выберется из леса, устроит повторное нападение и тогда уже спалит Заречное дотла. И сделает гораздо раньше, чем они сумеют хоть с кем-то нормально договориться.

— Да плевать тебе на честь Рода и жизни зареченских! Ты просто помешался на своей внучке, Гордей, вот и тащишь нас всех в пекло! — не удержавшись, в сердцах воскликнул Артём. — Ты как хочешь, а я на это самоубийство идти не собираюсь! И людей не отдам!

— Не хочу вас расстраивать, друзья, но боюсь, вы кое-чего не понимаете, — вмешался, наконец, Марк. — Но выбора у вас, на самом деле, особого нет. Если часть из вас решит покинуть нас, а мы потерпим поражение, то, боюсь, вас просто настигнут на обратном пути. Там, наверху, уже ночь, и ваши шансы сбежать через Тихий Лес от нежити в это время суток, на мой скромный взгляд, весьма невелики.

— Твою в душу, в бога, в мать… — зашипел сквозь зубы сжавший кулаки Артём.

Не подумал ты об этом, да, дружок? Я как раз потому и не лез в их спор, что в отличие от Синицына помнил об этой детали.

На этом спор был кончен — как бы ни хотелось большей части присутствующих убраться отсюда, до всех окончательно дошло, что отступать некуда. Так что посидев ещё около полутора часов и окончательно восстановившись, отряд тронулся дальше, оставив Таню и Лёху позади.

Следующий сектор оказался не техническим. Двери, ведущие туда, не были бронированными — они были… живыми. Сращённые наплывы органики и металла, пронизанные пульсирующими синими жилами. От них исходило не тепло, а ледяной, высасывающий душу холод. Здесь порча не гнила — она цвела. Струйки инея расходились по стенам от самого порога.

— Это уже не её работа, — прошептал Гордей, и в его голосе впервые прозвучал не скепсис, а настоящий ужас. — Это старше. Глубже. Это то, что спало здесь до нас всех. Она его разбудила. Или… кормила.

Марк перекрестился, его лицо стало каменным.

— Скверна первородная. Не след, не отголосок, как бывает обычно, а цельная, изначальная Сущность Порчи.

Я ничего не сказал. Мой сканер показывал не просто аномальные чтения. Он показывал пустоту. Область, где магия не просто искажена, а инвертирована, вывернута наизнанку. И в центре этой пустоты — знакомый аурный след. Алёна. Но не одна. Рядом с её искажённой, раздутой силой присутствовало нечто иное. Многослойное. Древнее.

Двери не пришлось взламывать. Они разошлись сами, как лепестки чудовищного цветка, с мягким, влажным звуком. За ними открылась не просто комната или даже очередной зал, нет.

Это был собор. И здесь нас уже ждали…

Алтарь ведьмы был не грудой костей, а гибридным, кощунственным, мерзким — однако же внушающим уважение сплавом запретной магии и остатков странных, времён Тёмной Эры технологий. Его основой служила плита из тёмного, почти чёрного металла, напоминавшая дверцу старого промышленного реактора или часть брони — гладкая, отполированная временем и манипуляциями, холодная на ощупь даже в душном воздухе грота. Но холод этот был не физическим, а магическим, исходящим изнутри, будто плита была окном в вечную мерзлоту иного мира.

На эту металлическую основу были наварены, впаяны и приращены органикой кости. Не хаотично, а с инженерной, отталкивающей точностью. Рёбра, образующие усиленные опоры. Тазовые кости, создающие сток для жидкостей. Черепа — не в качестве украшения, а как чаши-конденсаторы, установленные в ключевых узлах. В глазницах некоторых из них тлели тусклые, лиловые огоньки — запечатанные осколки душ или сгустки концентрированной некроэнергии.

Поверх этого каркаса, словно кровеносная система или электрическая схема, плелась паутина из того самого чёрного, жилистого мха. Он пульсировал медленным, неровным ритмом, и с каждым биением по жилам-проводникам пробегали всполохи того же лилового свечения. Мох не просто рос — он был впаян, вплетён в металл и кость, образуя единый живой контур. В нескольких местах из этой паутины свисали склянки-капельницы из грубого зелёного стекла, соединённые с «системой» тонкими медными трубочками. В них медленно капала густая, маслянистая жидкость тёмно-багрового, почти чёрного цвета.

Центром алтаря, его сердцем и процессором, была капсула, в которой Макс Костров мигом опознал бы биореактор Витязей, или пароварку, как они её звали между собой, на верхней части которого был сросшийся с ним огромный, около полутора метров высотой и с метр в поперечнике кристалл.

Не бриллиант и не горный хрусталь, а огромный, мутный осколок тёмно-фиолетового, почти чёрного кварца, впаянный в него так, что казался естественным продолжением биореактора. Внутри него клубилась и переливалась тень, и, если приглядеться, в этих переливах угадывались искажённые, страдающие человеческие лица. От кристалла, как от паука в центре паутины, расходились самые толстые жилы мха, оплетающие стенки капсулы и уходящие в пол, стены и потолок грота, связывая алтарь со всем помещением.

Перед бывшим биореактором, на специальной выемке в металле, лежал главный инструмент — не нож и не жертвенный кинжал, а нечто, напоминающее хирургический или алхимический скальпель с длинной, тонкой рукоятью из белой, сияющей кости и лезвием из тёмного, тускло блестящего металла, на которое были нанесены микроскопические руны. От инструмента медленно расходились волны немалой магической силы, свидетельствующей о его могуществе.

И самое ужасное — сам алтарь не был статичен. Он дышал. Слабо, почти незаметно. Металлическая плита чуть-чуть подрагивала, мох шевелился, капли в склянках падали с монотонной, гипнотизирующей регулярностью. Это была не просто платформа для ритуалов. Это был аппарат. Точный, выверенный, бездушный аппарат для расчленения не только плоти, но и жизненной силы, воли, самой сущности. В нём чувствовалась не первобытная жестокость шабаша диких ведьм, а холодный, аналитический ум учёного-маньяка, превратившего чёрную магию в отрасль инженерии. От него веяло таким леденящим, бездонным кощунством против естественного порядка вещей, что не только дюжина ещё живых селян, но даже таинственные союзники ведьмы украдкой ёжились при взгляде на него.