Биореактор в груди, это второе сердце, условный «двигатель» системы «Витязь», не гудел. Он хрипел. Сухим, надсадным кашлем умирающего механизма. И с каждым таким «кашлем» по жилам пробегала новая судорога — не мышечная, а какая-то глубинная, сосудистая, будто моя собственная кровь превратилась в кислоту и разъедала стенки капилляров изнутри.

Слабость была хуже боли. Это была не усталость. Это было отсутствие всего. Ощущение, будто твоё тело — не твоё. Мозг отдавал команды, а конечности не слушались, отвечая лишь дрожью и ледяным онемением. Я пытался сжать кулак — пальцы шевельнулись с опозданием на полсекунды, будто через толщу льда. Попробовал хоть немного приподнять голову — шея, на миг сдуру мне подчинившаяся, опомнилась и с особо мерзким, пронзившим меня от основания позвоночного столба до самой макушки, раскалённым импульсом боли, отказалась слушаться. А уж когда голова коснулась бетонного крошева я и вовсе на несколько мгновений рухнул обратно в спасительное забытьё. Ну или на несколько часов — откуда мне знать, сколько времени реально прошло? Всегда безошибочно отсчитывающие время внутренние биологические часы сейчас тоже решили отказаться выполнять свои прямые обязанности…

Очнувшись, я решил больше не рисковать и начать с чего-нибудь попроще. Но даже попытка рукой провести по полу, чтобы попробовать на неё опереться, оказалась пыткой: касание к шероховатому камню отозвалось в ладони не тактильным ощущением, а взрывом белого статистического шума, смешанного с болью.

Зрение плыло. Магическое зрение отключилось первым, ещё до потери сознания, словно какой-то перегоревший предохранитель. Обычное же двоилось, края объектов расплывались в цветные ореолы. В ушах, поверх гула, стоял высокий, пронзительный писк — словно кричали какие-то повреждённые сенсоры, о которых я даже не подозревал.

Но самое страшное было в голове. Мысли текли густо, медленно, как расплавленный металл. Простые умозаключения требовали невероятных усилий. «Встать. Осмотреться.» Каждое слово — отдельная, тяжёлая веха. Память выдавала обрывки, но они были лишены эмоционального окраса, как голые строки из отчёта о повреждениях: «Критическая перегрузка контуров усиления. Распад резервных энергоносителей на клеточном уровне. Нейротоксический шок вследствие выброса продуктов распада.»

И сквозь эту боль, слабость и ментальный туман пробивался один чёткий, леденящий инстинкт, вшитый глубже любого импланта: Уязвимость. Я был открыт. Безоружен. Каждая тварь, каждый враг, каждый просто недоброжелатель теперь мог сделать со мной что угодно. Защитные чары развеялись, аура провалилась в небытие, тело не слушалось. Я был не Адептом, не солдатом, не охотником. Я был куском дрожащего, дымящегося мяса с перегретой начинкой, беспомощно дёргающимся на полу.

Голод пришёл позже. Не обычное чувство пустоты в желудке, нет, нечто куда более глубинное, страшное и первобытное. Это был всепоглощающий, животный пожар в каждой клетке. Организм, сжёгший все запасы, все аварийные резервы, начал пожирать сам себя. Слюны не было, язык прилип к нёбу, а в глазах стоял белый туман голодного обморока. Это был откат. Расплата. Цена за те несколько минут, когда я был не человеком, а оружием. И это лишь после второго Протокола…

И в самой глубине, под пластами боли и страха, тупо шевелилось одно-единственное, искажённое мысленное подобие усмешки: «Жив. Опять. Ну что, Макс, стоило оно того?» Но ответа не было. Был только бетонный пол, холодный камень под спиной и долгий, мучительный путь назад к тому, чтобы просто встать на ноги.

Не знаю, сколько я так пролежал. Час, десять, сутки, двое? В этот раз всё было намного хуже, чем в прошлый — и сейчас я реально мог подохнуть как собака. С-сука…

Положился на то, что с тобой отряд, да, Макс? Взял на себя в одну харю три четверти боевой мощи врага, перебил их всех, выложился на полную, чтобы они выжили точно — и помогли тебе не отдать концы. Ёбаный ты горе-герой, сделал, мать твою, доброе дело напоследок для уезда, прикончил ведьму и выжег гнойник до того, как здесь всем стало слишком весело… И чем тебе отплатили⁈ Лежишь здесь, подыхаешь, как шавка под забором, брошенный соратниками, обязанными тебе жизнью. И чего ради? Добычи, трофеев, будь они неладны… Воистину верно вычитанное когда-то в юности, в эпоху интернета высказывание: птицы гибнут за еду, а люди — за богатства…

Поток моего самобичевания прервался самым неожиданным образом — глаза ожгло продолжительной вспышкой света, от которой из итак невыносимо болящих глаз хлынули слёзы, заставив зажмуриться… А миг спустя до моих ушей донёсся хриплый, надсадный, жадный и глубокий вдох, перешедший в кашель.

Что за⁈.

— Мать моя женщина, прости Господи… — донеслось до моих ушей. — Никогда к этому не привыкну…

Я не поверил своим ушам в первый миг. Да быть того не может! Я же сам видел, как его сердце пробило клинком мертвяка, ощущал, как ударная доза Порчи потекла через оружие прямо в его организм — подобную дозу я и сам не факт что пережил бы, даже не будь у меня всех этих проблем с откатом и будь я на пике прежних возможностей! А после ясно ощутил, как жизнь покинула тело мракоборца — я и до обретения магии был чувствителен к таким вещам, а уж став чародеем, причём не последним — тем более.

— М-м… а… к… — едва смог выдавить я пару звуков.

— Уважаемый Костров, вы ли это? — удивлённо ответил мракоборец. — Живы? Хвала Господу!

Мракоборец подошёл ко мне, его шаги были нетвёрдыми, а лицо под слоем копоти и запёкшейся крови было мертвенно-серым. Он был жив, но о том, чтобы сказать здоров язык и речи не шло. Он больше походил на ожившего покойника, поднятого силой одной лишь упрямой воли. Грудь его рясы была прожжена и пропитана бурым, липким составом — смесью крови и некротической слизи. Рука, прижимавшая к ране обрывок плаща, дрожала.

— Не шевелись, — его голос был тихим, хриплым, но в нём ещё чувствовалась привычная сталь. — Разговор Гордея и Артёма я слышал. Последнее, что помню перед… перед отключкой. Бросили нас, да, псы шелудивые… Ради добычи. Воистину, нет на свете подлости, на которую не толкнёт человека алчность. — Он с трудом опустился рядом на колени, и его тело издало тихий, болезненный стон.

— Ы… ак?

— Как я выжил, уважаемый? Это был артефакт. Последний резерв, «Слёзы Мелитина». Правда, он срабатывает далеко не мгновенно и, как оказывается, не всегда идеально. Не исцелил, лишь частично, и временно купировал оставшийся ущерб. Надолго меня не хватит.

Он осмотрел меня своим единственным выцветшим глазом, оценивающе и быстро.

— Ты… Ты куда хуже. Ты не просто пуст. Ты выжжен. Изнутри. Здесь… — Он провёл ладонью по воздуху над моей грудью, не касаясь, и его лицо исказилось от резкого, болезненного импульса, будто он коснулся раскалённой плиты. — Как я и подозревал, ты весьма необычен, да, уважаемый? Наследие Тёмной Эры в тебе так сильно… Я слышал о подобных тебе и даже знаком с одним таким лично, но она не совсем такая же, как ты…

Вот так сюрприз. В иной ситуации я бы вцепился в его слова, как клещ, и пошёл бы на всё, чтобы узнать побольше. Как я и подозревал, Церковь знает куда больше о Тёмной Эре, чем обыватели. Но сейчас меня интересовало другое — а не прикончит ли меня церковник? Они, так-то, не слишком приветствуют всё, что связано со временами, в которые я прожил большую часть своей жизни…

— Не переживай, друг мой, я тебе не угроза, — усмехнулся он, верно истолковав мой взгляд. — Особенно после того, как самолично убедился, что ты за человек. Ты сражаешься со злом и скверной, помогаешь людям, пусть и не безвозмездно — но альтруизмом в наше время вообще мало кто занимается… Прости, что-то я увлёкся. Надо выбираться отсюда — здесь всё гудит Порчи. Остаточная, но концентрированная. Бункер насквозь пропитан. Твои внутренние… механизмы или органы, не знаю как правильно… Они перегрелись, пропуская через себя эту грязь. Я не могу здесь тебя лечить. Моя магия, даже если бы у меня были силы, будет конфликтовать с фоном. Усилит твои мучения, а не облегчит.

Я попытался кивнуть, но получилось лишь едва заметное движение подбородка. Он понял.

— Надо уходить. В безопасное место. Где я смогу хоть что-то сделать. Или где ты сможешь…

Для того, что я сделал дальше, мне потребовалось собрать в один кулак всю силу воли, всё мужество и те крупицы сил, которые удалось восстановить к этому моменту.

Моя дрожащая рука поднялась и указала туда, к сердцу алтаря ведьмы, где стоял последний уцелевший во всём этом безумии биореактор. Тот самый, в котором ведьма держала своего любимчика, Скаля. Замолкший мракоборец проследил за направлением моей руки и перевёл изумлённый взгляд на меня.

— Отнести тебя к этому сосуду? Безумие! Хотя я видел, как ты смотрел на подобную штуковину там, в помещении с призраками… Это что-то из твоего прошлого? Из Тёмной Эры? Моргни один раз, если да, два — если нет.

Я моргнул.

— И ты думаешь, что сможешь использовать это себе на пользу, не обращаясь в нежить? Что сможешь исцелиться?

Моргнул вновь, чувствуя, что ещё минута-другая — и вновь провалюсь в беспамятство. Из которого не факт, что сумею второй раз выйти… Теперь понятно, отчего мне настолько хуже, чем в прошлый раз — зашкаливающий уровень Порчи, смеси радиации и энергии смерти, добивал ослабленный организм.