— Что ж, коли так… — задумчиво протянул он, будто убеждая сам себя. — Есть шанс, что он… не убьёт тебя сразу. А даст точку опоры. Энергию для стабилизации. Риск чудовищный. Но, будем откровенны, альтернатива ничуть не лучше — мне не хватит силы вытащить отсюда нас обоих, и мы сгнием здесь за пару дней. Я — от ран и яда. Ты — от внутреннего распада.

А ведь он даже не рассматривает варианта уйти в одиночку. Чудак человек, право слово… Что ж, с другой стороны — пока есть такие вот праведники, за человечество ещё стоит бороться.

Приняв решение, мракоборец, собрав остатки сил, встал, схватил меня под мышки и с тихим, сдавленным стоном от непосильной нагрузки потащил по полу. Каждый его шаг был мучительным, каждый мой вздох — хриплым всхлипом. Мы оставляли за собой двойной след — его кровавый и мой, где крошевина бетона слипалась от выделявшегося сквозь поры тела едкого, пахнущего озоном и гарью пота.

Дорога к реактору заняла вечность. Отец Марк останавливался, прислоняясь к стене, его дыхание свистело, как у раненого зверя. Но он тащил. Тащил, потому что отступать было некуда.

Наконец мы оказались у подножия конструкции. Тот самый кристалл, мутный и пульсирующий, висел в паутине трубок и органических наростов. От него исходил тот самый влажный, живой жар, смешанный с запахом озонированного металла и гниющей плоти. Сила Порчи здесь была плотной, осязаемой, она давила на сознание, пытаясь просочиться в каждую трещину в ауре.

— Я не знаю, что именно должен делать, чтобы помочь тебе, уважаемый, — честно признался отец Марк, опуская меня спиной к холодному металлу основания. — Я только могу… попытаться создать мост. Направить поток. Но контролировать его, фильтровать… это должен будешь ты. Или твоё тело. Или то, что в тебе осталось от прежней мощи.

Он погрузил меня в капсулу, в которой всё ещё оставалось около половины жидкости, и отступил на шаг. С трудом поднял дрожащие руки, сплёл пальцы в сложном, заковыристом жесте. На лбу выступили капли пота, смешиваясь с копотью и стекая по вискам. Он заговорил. Не на местном наречии, а на древнем, церковном языке, полном твёрдых согласных и странных, режущих ухо интонаций. Это была не молитва о спасении. Это была команда. Приказ силе, данной ему, вмешаться.

От его рук потянулись тончайшие нити серебристого света. Они были призрачными, едва видимыми, но несли в себе невероятную концентрацию воли. Они устремились не ко мне, а к кристаллу реактора. И вонзились в его мутную толщу.

Кристалл вздрогнул. Его пульсация участилась, стал слышен низкий, нарастающий гул. Синие, больные жилы на его поверхности вспыхнули ярче, створки реактора словно сами собой сомкнулись, а жидкость вокруг меня вскипела, словно бы становясь чище. Отец Марк скрипяще вдохнул, его тело напряглось до предела. Нити серебряного света стали толще, превратившись в дрожащие каналы. Он не отбирал силу у реактора. Он пробивал в ней брешь. Создавал управляемую утечку.

— Готовься! — выкрикнул он, и кровь хлынула у него из носа, заливая губы и подбородок.

И поток хлынул.

Это не была чистая энергия. Это был сгусток самой что ни на есть Порчи, витальной некроэнергии, искажённой воли ведьмы и древней скверны места. Но отец Марк, ценой неимоверных усилий, пропустил её через фильтр своей священной магии, сдирая с потока самые ядовитые, самые агрессивные наслоения. То, что достигло меня, было всё ещё адской смесью, но лишённой направленной злобы. Просто дикая, необузданная, сырая сила.

Она ударила мне в грудь.

Мир взорвался болью. Но это была уже иная боль. Не тихий пожар изнутри, а удар молота по наковальне. Моё тело, мои перегретые, повреждённые системы содрогнулись. Биореактор в груди, до этого лишь хрипевший, вдруг взвыл. Не от разрушения — от перегрузки входящим потоком. Но это был крик жизни. Он начал крутиться, с жадностью умирающего хватая эту ядовитую, но мощную субстанцию и с дикой, нечеловеческой эффективностью начал её перерабатывать, расщеплять, вбрасывая в истощённые контуры.

Это было сродни тому, как если бы утопающему влили в глотку чистейший спирт. Он сожжёт пищевод, но даст жар, который не даст умереть от холода.

Дёрнувшись и чуть привстав, высунув лицо над водой, я закричал. Беззвучно, потому что голосовых связок не хватило. Но всё моё существо вопило от невыносимого противоречия: разрушения и восстановления, идущих рука об руку. Я чувствовал, как ломаются какие-то окончательно перегревшиеся узлы, но тут же, на этом месте, из грубой энергии Порчи начинало нарастать что-то новое, временное, живучее.

Отец Марк рухнул на колени, поддерживая поток лишь силой одержимости. Кровь текла у него из ушей, из-под ногтей. Он умирал, переводя свою жизнь в эти серебряные каналы, в этот безумный фильтр.

И вдруг поток прервался. Не потому, что он кончился. Кристалл реактора, истощённый, потрескавшийся, погас. Его синее свечение сменилось тусклым серым, а затем он рассыпался в груду тёмного, безжизненного песка. Работа была сделана.

Тишина. Гулкая, оглушительная.

Я лежал, чувствуя, как внутри меня бушует чужая, яростная буря. Но я больше не умирал. Я держался. Системы, пусть и работающие на чужеродном, опасном топливе, снова функционировали. Слабо, с перебоями, но они качали кровь, фильтровали нейротоксины, давали достаточно энергии, чтобы я мог думать.

Я повернул голову. Отец Марк лежал ничком, не двигаясь. Рядом с ним, на бетоне, растекалось тёмное, липкое пятно.

«Он отдал последнее, — промелькнула ясная, холодная мысль. — Чтобы дать мне шанс. Не исцелил. Дал точку опоры. Рычаг».

Я с трудом, с невероятным усилием, открыл крышку реактора и, вывалившись наружу, пополз к нему. Это был путь в два метра, который показался восхождением на гору. Каждый сантиметр давался ценой новой вспышки боли в мышцах, которые только что были мёртвым грузом.

Я дотянулся. Перевернул его. Его лицо было белым, как мел. Но губы шевельнулись. Из них вырвался хриплый, едва слышный звук.

— Двигайся… — прошептал он. — Пока… пока топливо не кончилось… Выбирайся… Отчитайся… Ордену… И… — его единственный глаз, помутневший, нашёл мои. — Не… забудь долг…

Его голова откинулась назад. Сознание покинуло его. Но грудь слабо вздымалась. Он был жив. Чудом. На волоске.

Я остался сидеть рядом с ним, слушая тишину мёртвого бункера и яростную, кипящую бурю в своей груди. Топливо, которое он мне дал, было ядовитым и временным. Через несколько часов, от силы сутки, оно кончится, но сейчас у меня были силы. Чтобы подняться. Чтобы взять его на плечи. Чтобы начать долгий, почти безнадёжный путь наверх, прочь из проклятого бункера и туда, дальше, через Тихий Лес. Брошенный товарищами, с умирающим на спине и адом в собственных венах.

Я поднялся. Ноги дрожали, но держали. Я наклонился, сгрёб безвольное тело отца Марка себе на плечи, чувствуя, как его кровь сочится сквозь ткань на мою кожу.

— Не забуду, — хрипло пообещал я пустому залу, мёртвым реакторам и тени той, что начала эту кашу. — Ни одного долга.

И поволок нас обоих к выходу, в кромешную тьму тоннелей, где нас уже никто не ждал. Охота была окончена. Теперь начиналось выживание.

Глава 14

Глава 14

Боль стала фоном. Постоянным, гудящим, как высоковольтная линия, фоном существования. Она уже не была тем всепоглощающим пожаром, что выворачивал душу наизнанку. Теперь она была другой — холодной, металлической, локализованной. Она сидела где-то в районе солнечного сплетения и грудной клетки, пульсируя в такт неровной, сбивчивой работе моего биореактора. Он теперь работал на чужом топливе — ядовитом, нестабильном, но дающем силы. Каждый вдох отдавался тупым уколом под рёбрами, каждый шаг — ломотой в суставах, где композитные вставки, казалось, примерзли к собственным костям и теперь отдирались с мясом.

Но я шёл. Тащил на своих плечах неподвижное, безвольное тело отца Марка. Он был легче, чем должен был быть. Будто жизнь, уходя, забирала с собой и часть плоти. Его голова болталась у меня на спине, короткое, шершавое дыхание обжигало шею. Он ещё дышал. Чудом. На силе одной лишь фанатичной воли и тех крох, что ему удалось сохранить, запустив в себе артефакт «Слёзы Мелитина». Он купил нам время. Теперь моя очередь.

Кстати, мои былые напарники не посчитали нужным забрать тела своих. Шестеро безымянных для меня мечников-Неофитов, все стрелки, молодой маг Земли Глеб… Выходит, отсюда ушло лишь пятеро человек. Вообще-то даже дети знают, что нельзя оставлять покойников несожжёнными, особенно магов. И уж тем более в подобных местах, где они гарантированно поднимутся в виде нежити — причём не рядовой, учитывая здешний фон. Порча, эхо и отзвуки ярости сражавшихся магов, ошмётки магических плетений, разрушенный алтарь и искажённые потоки силы… И ладно то, что поднимутся Неофиты и Ученик — это будет крепкая нежить среднего уровня, что-то вроде умертвий, не более. Но вот парочка Адептов да труп ведьмы…

Через какое-то время здесь восстанет тройка низших личей. Злобных, полных жажды крови разумных чудовищ. Конечно, не столь могущественных, как при жизни, да и от прежних личностей останется немногое, но зато обладающих разумом и получивших взамен утраченных магических умений новые — основанные на некросе, магию смерти в чистом виде. И во что это выльется для окрестностей, если вовремя не решить проблему, страшно представить.