— Только на несколько часов, — быстро сказал он, и я почувствовала, как его рука дёрнулась в мою сторону, но он сдержался. — Я должен отчитаться о прибытии, подтвердить твой статус, получить финансирование. Это формальности, но без них… — он покачал головой. — Вечером я вернусь. Привезу продукты, дрова, всё необходимое.

Он протянул мне ключ от дома.

— Прости, что так получается. Я хотел сам всё подготовить, нанять слуг, привести в порядок… Но события развиваются слишком быстро. Совет давит, требует отчётов…

Я взяла ключ. Он был холодным, тяжёлым и шершавым от ржавчины.

Сорок три года в прошлой жизни. Двадцать в этой. Итого шестьдесят три года опыта, из которых большую часть я справлялась сама. Без мужей (тот не считается). Без рыцарей на белых конях. Без магов-инквизиторов с виноватыми глазами.

— Иди, — сказала я, заставляя себя выпрямиться и расправить плечи. — Мы справимся. У нас есть крыша над головой, есть руки. Разберёмся.

«И если эта крыша рухнет нам на головы, по крайней мере, умрём быстро», — добавила я мысленно, но вслух говорить не стала.

Сорен одновременно благодарно и виновато кивнул. Эта смесь эмоций на его обычно бесстрастном лице выглядела почти комично.

— Я вернусь, как только смогу. — Он повернулся к Таре, и голос его стал жёстче, официальнее: — Тара, ты отвечаешь за безопасность. Головой.

— Иди уже, нянька, — фыркнула орчанка, но я заметила, что её рука больше не лежит на рукояти ножа. — Пока ты там будешь бумажки подписывать, мы тут уже камин растопим и занавески повесим. Может, даже пирог испечём.

Сорен скептически посмотрел на башню, явно сомневаясь в наличии там хоть одной целой занавески, но спорить не стал.

Он ушёл быстрым шагом, его плащ взметнулся на ветру. Синяя ткань мелькнула в просвете ворот и исчезла за поворотом.

Мы остались втроём перед закрытой дверью чужого дома.

— Ну, — сказала я, вставляя ключ в замочную скважину. Замок сопротивлялся, но сдался быстрее, чем воротный, видимо, признал хозяйку. — Давайте знакомиться с нашим новым «счастьем». Кто первый увидит крысу — кричит.

Дверь отворилась с протяжным стоном, словно столетняя старуха, которую разбудили посреди ночи.

Внутри пахло холодом. Не просто прохладой неотапливаемого помещения, а тем особым, могильным холодом камня, который не видел огня десятилетиями. И пылью. Густой, плотной, почти осязаемой пылью, которая, казалось, имела собственный характер — вредный и мстительный.

Пыль была везде. Она лежала толстым серым ковром на полу, свисала лохмотьями паутины с потолка, танцевала в лучах света, падающих из открытой двери. Стоило сделать шаг, и она взметнулась облаком, норовя забиться в нос, в глаза, в рот.

Я чихнула. Потом ещё раз. Эхо разнесло мой чих по дому, умножив его в десять раз, и вернуло обратно насмешливым отголоском.

Мы стояли в огромном холле. Потолок терялся где-то в вышине, растворяясь в сумраке. Лестница с резными перилами, половина балясин отсутствовала, остальные торчали, как гнилые зубы, — вела наверх, в темноту. Стены были обшиты тёмными деревянными панелями, местами отсыревшими и вздувшимися.

Мебели почти не было. Одинокий стул с тремя ножками скучал у стены, готовый рухнуть при первом же прикосновении. Огромный шкаф перекосился набок, словно пьяный стражник после получки.

— М-да, — протянула Тара, и её голос гулким эхом отразился от стен, заметался под потолком и вернулся, словно передразнивая. — Харчевня была королевским дворцом по сравнению с этим склепом.

— Здесь… просторно, — попытался найти плюсы Лукас, но сам поёжился от холода. — Можно бегать. И… и прятаться. В прятки играть.

— В прятки с привидениями, — буркнула Тара.

Я сделала несколько шагов вперёд. Мои сапоги оставляли чёткие следы в пыли, единственные живые следы в этом царстве запустения.

— Здесь пусто, — прошептала я. — И мертво.

Воспоминание о моей кухне в «Трёх тараканах» накрыло волной такой острой тоски, что перехватило горло и защипало глаза.

Там было тепло. Там пахло хлебом, жареным луком и пряными травами. Там «Толстяк Блин» уютно пыхтел в углу, покачивая латунным шариком на макушке. Там «Полоскун» звенел тарелками и возмущённо булькал, если я забывала вовремя добавить мыльный раствор. Там «Жук-Крошитель» деловито цокал своими дисками, превращая горы овощей в аккуратные кубики.

Там каждый угол был пропитан жизнью, движением, тихой механической болтовнёй моих помощников.

А здесь… Здесь была пустота. Стены давили со всех сторон, словно пытаясь раздавить. Тишина звенела в ушах фальшивой нотой.

Я закрыла глаза и попыталась почувствовать дом так, как чувствовала харчевню. Потянулась своим даром…и… ничего.

Дом молчал. Никаких скрытых механизмов, никаких техномагических печатей, никакого намёка на то, что здесь когда-то жило что-то, кроме пауков и сырости.

Просто старые камни. Просто пыль. Просто холод.

— Ладно, — сказала я громко, прогоняя наваждение. В конце концов, я пережила смерть, переселение души и пробуждение древнего голема. Неужели меня сломает какой-то пыльный дом? — Тара, проверь окна, нужно впустить хоть немного воздуха и света. Лукас, ищи кухню. Если там есть очаг, мы спасены.

Через час мы осознали масштаб катастрофы.

Кухня нашлась в полуподвале, для этого пришлось спуститься по каменной лестнице, такой крутой и скользкой, что я дважды чуть не свернула себе шею.

Это было огромное помещение с низким сводчатым потолком, каменным полом и гигантским камином, в который можно было загнать целого быка. Или всю нашу компанию разом.

Но дымоход был забит, стоило Лукасу сунуть туда голову, как на него обрушился водопад сажи, перьев и что-то подозрительно похожее на мумифицированную ворону.

— Фу-у-у! — завопил мальчик, выскакивая из камина. Его лицо было чёрным, как у трубочиста, а в волосах застряли веточки и пух. — Там… там гнездо! И оно мёртвое! Очень мёртвое!

Тара отодвинула его в сторону, задрала голову и заглянула в чёрный зев дымохода.

— Гнездо, говоришь? — она хмыкнула. — Подумаешь, гнездо. Видала я дымоходы и похуже.

Не дожидаясь ответа, она скинула плащ, закатала рукава и полезла в камин. Послышалась возня, глухие удары, ругательства на орочьем, судя по интонации, весьма цветистые.

— В клане, — её голос доносился откуда-то из трубы, — в нашем доме…если дымоход забивался… или чисти, или задохнёшься к утру. Меня мать научила, когда мне было меньше, чем этому. — Ещё удар, грохот, облако сажи вырвалось из камина. — А ну пошла, тварь!

Что-то рухнуло вниз: ком веток, перьев, какой-то трухи. За ним посыпалась сажа. Тара вылезла наружу чёрная с головы до ног, скалящаяся во весь рот.

— Готово. Теперь потянет.

Она отряхнула руки, подняв облачко сажи, и огляделась.

— Где тут можно умыться?

Мы с Лукасом переглянулись. В углу кухни торчала сложная система труб с кранами, явно попытка какого-то мага или инженера соорудить водопровод. В прошлой жизни я бы сказала: «О, сантехника!» и вызвала бы мастера.

Здесь мастера не было.

Я повернула один из вентилей. Трубы издали утробный вой, затряслись, как припадочные, выплюнули струю ржавой жижи, которая забрызгала мне весь подол платья, и замолчали.

В прошлой жизни такое случалось в старых хрущёвках. Обычно после этого приходилось звать слесаря дядю Васю, который долго ругался, потом что-то бил молотком, а потом выставлял счёт размером с месячную зарплату. Дядя Вася мне сейчас не помешал бы.

Дров тоже не было. Только куча гнилых досок в углу, покрытых плесенью и чем-то липким, о природе которого я предпочла не думать. Гореть они будут, если вообще загорятся, с таким дымом и вонью, что мы задохнёмся раньше, чем согреемся.

— Значит, так, — подвела итог Тара, вытирая перепачканное сажей лицо Лукаса подолом своего плаща. — Мыться нечем. Греться нечем. Есть… — она заглянула в наши дорожные мешки и скривилась, — сухари, которым сто лет, и вяленое мясо, которое по вкусу напоминает подошву сапога. На один раз хватит. Если не подавимся.

— Сорен обещал привезти всё вечером, — напомнила я, пытаясь сохранить остатки оптимизма.

— Вечер через четыре часа, — заметила орчанка. — А температура здесь падает с каждой минутой. Этот проклятый камень высасывает тепло.

Я подошла к камину. Чёрная, закопчённая пасть смотрела на меня с равнодушием, присущим только очень старым и очень мёртвым вещам.

В харчевне у меня было «Сердце» — моя умница-печь, отзывчивая и тёплая. Я клала руку на её медную панель, представляла огонь, и она вспыхивала послушно, как верный пёс, виляющий хвостом. Мы понимали друг друга без слов.

Здесь передо мной была груда кирпичей. Груда равнодушных, холодных кирпичей.

— Лукас, — позвала я. — Помнишь, как мы разжигали огонь в пути? Ту технику, которую я тебе показывала. Попробуй.

Мальчик подошёл, сосредоточенный и серьёзный. Он вытянул руку к куче щепок, которые мы наломали из относительно сухого ящика, найденного в кладовке. Закрыл глаза. Нахмурился.

Я видела, как он напрягся. Как на его ладони начал формироваться маленький, дрожащий язычок пламени. Он старался. Очень старался. Лоб покрылся испариной, губы шевелились, беззвучно повторяя те слова, которым я его учила: «Река течёт спокойно… я контролирую, не она меня…»

— Давай, малыш, — шептала я. — Просто направь его. Ты можешь.

Огонёк сорвался с его пальцев, лизнул дерево… и погас. Жалобно, как задутая свеча. Дерево было слишком сырым. Магии мальчика не хватало, чтобы высушить и поджечь его одновременно.