Лукас всхлипнул и опустил руки. Плечи его затряслись.

— Не получается. Я слабый. Бесполезный.

— Ты не слабый и не бесполезный, — я обняла его, прижимая к себе. — Просто дрова плохие. Сырые, старые, противные. Даже лучший огневик с ними бы намучился. И дом… — я оглядела мрачные стены, — дом пока не понял, что мы друзья. Он ещё сопротивляется.

— А он поймёт? — Лукас поднял на меня глаза, полные надежды.

— Поймёт. Обязательно поймёт. Дома, они как люди. Сначала чужие и колючие, а потом привыкают и начинают любить.

Или не начинают, и тогда ты съезжаешь, проклиная всё на свете. Но это я добавила только мысленно.

— Или мы к нему привыкнем, — буркнула Тара, которая ходила по кухне и пинала пустые ящики с таким видом, будто они лично её оскорбили.

— Я пойду наружу, — сказала она наконец. — В том бурьяне должны быть сухие ветки. Наломаю.

Она ушла, громко топая сапогами по каменной лестнице.

Я осталась на кухне с Лукасом. Мы сидели на единственной относительно чистой лавке, найденной в углу, прижавшись друг к другу, как два воробья на морозе.

Мой взгляд блуждал по пустой кухне. По огромному дубовому столу, изрезанному ножами за века использования. По пустым полкам вдоль стен. По каменной раковине, покрытой известковым налётом. По мёртвому камину с его чёрной пастью.

— Мей? — тихо позвал Лукас, прерывая мои мрачные размышления.

— Да?

— А мы вернёмся? — он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая тоска, что сердце сжалось. — В харчевню? К «Толстяку» и «Полоскуну»? Им там, наверное, скучно одним. Они ждут нас. И грустят.

Сердце кольнуло острой иглой.

— Они спят, Лукас. Глубоко спят. Они не чувствуют скуки и не грустят.

— Откуда ты знаешь? — он шмыгнул носом. — Может, им снятся сны. Про нас. Про то, как мы вместе готовили, и ты учила меня контролировать огонь, и Тара пела свои песни…

— Мы вернёмся, — сказала я, обнимая его крепче. — Обязательно. Это наш дом. А этот… этот просто место, где мы будем жить какое-то время. Работать. Строить что-то новое.

— А мне кажется, этот дом… он злой, — прошептал Лукас. — Он не хочет нас. Он хочет, чтобы мы ушли.

— Он не злой, — возразила я, хотя сама чувствовала то же самое. Стены давили. Холод пробирался под одежду. Темнота в углах казалась живой, наблюдающей. — Он просто… одинокий. Как старый пёс, которого выгнали на улицу и забыли. Он разучился доверять. Ему нужно время, чтобы снова научиться вилять хвостом.

— А если не научится?

— Тогда мы научим его. Мы умеем. Мы ведь уже приручили целую харчевню, правда?

Лукас слабо улыбнулся и кивнул.

Дверь распахнулась, и в кухню ввалилась Тара с охапкой веток в руках. Её волосы растрепались, на щеке алела царапина, но глаза сияли триумфом.

— Нашла! — выдохнула она, сбрасывая добычу на пол у камина. — Сухие, гореть будут отлично.

Мы сложили ветки в камине, после трудов Тары тяга появилась, и дым должен был уходить как положено.

— Давай, Лукас, — подбодрила я. — Ты справишься.

Мальчик кивнул, сосредоточился. Крошечная искра сорвалась с его пальцев и упала на сухой мох, который Тара предусмотрительно подложила под веточки. Мох затлел. Дымок потянулся вверх, в чёрное жерло дымохода. Затрещала первая веточка.

И пламя занялось. Жёлтое, весёлое, живое. Оно росло, лизало ветки, тянулось вверх, разгоняя тьму по углам. Тени отступили. Холод отступил. Каменные стены вдруг перестали казаться тюремными, они превратились в защиту, в укрытие.

Мы сгрудились вокруг огня, протягивая к нему замёрзшие руки. Тепло касалось ладоней, щёк, проникало внутрь, прогоняя зябкую пустоту.

— Надо бы осмотреть остальные комнаты, — сказала я, хотя вставать от огня не хотелось совершенно. — Найти, где будем спать…

— Успеется, — отрезала Тара. — Темнеет. Без света по этим коридорам шастать, ноги переломаем. Или на крысу наступим.

Она была права. За окнами густели сумерки, а свечей у нас не было. Только огонь в камине.

— Дождёмся Сорена, — решила я. — Он обещал привезти всё необходимое. Свечи, дрова, еду. Согреемся пока, а потом уже…

— А потом уже будем думать, — кивнула Тара и полезла во внутренний карман плаща за флейтой. Поднесла инструмент к губам и вскоре полилась тихая, протяжная, с лёгкой грустинкой мелодия.

Мелодия степей, бескрайних как небо. Ветра, который несёт запахи трав и свободы. Дорог, которые ведут к дому.

Звуки флейты наполнили огромную пустую кухню, отражаясь от каменных стен, вплетаясь в треск костра, танцуя вместе с тенями. И дом… дом словно прислушался.

Мне показалось, что тени в углах стали мягче. Что холод отступил ещё на шаг. Что камень вокруг нас будто бы вздохнул не враждебно, а скорее удивлённо. Словно впервые за долгие годы в нём зазвучала жизнь…

Глава 2

Глава 2

Огонь в камине догорал, превращаясь в рубиновые угли, когда наверху гулко загрохотал бронзовый молоток.

Тара оборвала мелодию на полуноте, и флейта исчезла в кармане так быстро, словно её и не было. А в руке орчанки уже блеснул нож, я даже не заметила, когда она успела его достать. Лукас вскинул голову с моего плеча и сонно заморгал, пытаясь понять, что происходит.

— Сидите здесь, — бросила Тара и бесшумно скользнула к лестнице, растворившись в темноте прежде, чем я успела возразить.

Несколько томительных секунд мы прислушивались к тишине. Угли потрескивали в камине, где-то в глубине дома мерно капала вода, и этот звук казался оглушительным в ночной тиши. Потом наверху скрипнула входная дверь, и я услышала голос, от которого сразу отлегло от сердца:

— Мей? Где вы?

Сорен.

— Здесь! — крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. — На кухне! Внизу!

Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.

В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.

За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.

Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.

— Заходи, — сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. — Что ты там стоишь на пороге?

Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.

— Не могу.

— В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.

— Башня не пропускает магов.

Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.

— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.

— Магов-стихийников, — уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. — Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.

Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл — прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.

А Сорен остался снаружи.

Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены — поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.

Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.

— Куда складывать? — спросил один из них.

— Сюда, — я махнула рукой. — В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.

Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.

— Проверь, что там, — сказал Сорен, обращаясь ко мне. — Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.

— Погоди, — я подняла руку. — Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас — огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.

— Вижу, — кивнул Сорен.

— И как это объяснить?

Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.

— Никак, — сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. — Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.

— Хм… а кто её строил? Когда?

— Её называют Башней Мастера, — Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. — Почему так называют — никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.

— А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, — не отступала я.

— Ещё один вопрос без ответа.

Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:

— Много же ты знаешь, инквизитор.

— Я знаю факты, — отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. — Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное — догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.