— Ладно, потом с этим разберемся, — пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.

Сверху лежал хлеб — три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.

Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.

Дальше шли колбасы — три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.

— Смотрите, что тут! — Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. — Это что?

Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.

— Мёд, — выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.

Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.

Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока — головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.

В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.

— А это вообще праздник, — хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. — Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.

Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.

В той же корзине нашлись тряпки для уборки — грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.

Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы — три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.

— Мягкий! — Лукас уже забрался на один из матрасов и прыгал на нём, поднимая облачка пыли. — Мей, смотри, какой мягкий! И пахнет!

Одеяла под матрасами были тяжёлыми, простёганными ровными квадратами, и когда я развернула одно из них, сразу почувствовала, какое оно тёплое даже на ощупь. Настоящая шерсть, не хлопок и не лён, такие одеяла грели в самые лютые морозы. Подушки во льняных наволочках, набитые гусиным пером, пружинили под рукой и тихонько шуршали. Стопка простыней пахла свежестью, ветром, верёвкой, на которой их сушили.

В отдельном свёртке обнаружилась посуда, переложенная соломой: глиняные миски, кружки, тарелки без росписи, но толстостенные и крепкие. Ложки, пара ножей с костяными ручками. Черпак с длинной потемневшей ручкой.

И наконец связки дров и корзина с растопкой. Поленья были сухие, выдержанные, они стукались друг о друга с лёгким звоном и весили почти ничего. Береста туго скрученная в трубочки, рыжеватая, шелушащаяся. Пучки сухой травы, щепа, мелко наколотые лучины.

Я выпрямилась, отряхнула руки от соломы и подошла к порогу, где всё так же стоял Сорен. Свет за его спиной почти погас, и лицо его терялось в тени.

— Всё есть, — сказала я. — На первое время хватит.

Он кивнул.

— Это казённое? — спросила я, хотя уже догадывалась, какой будет ответ.

Пауза затянулась. Сорен смотрел куда-то мимо меня, в темноту холла.

— Нет. Казённые средства выделяют после утверждения Советом. А это… — он чуть повёл плечом. — Это займёт время.

— Ты купил всё сам, — сказала я, и это не было вопросом.

Он не ответил, только сжал челюсти чуть сильнее. Это молчание было красноречивее любых слов.

— Сколько ты потратил?

— Неважно.

— Сорен.

— Считай авансом, — сказал он, и голос его стал чуть жёстче. — Когда Совет выделит финансирование — вернёшь.

Мы оба знали, что никакого финансирования не будет. По крайней мере, не скоро.

Солдаты всё ещё топтались за его спиной, и Сорен коротко кивнул им. Они исчезли в сумерках с такой скоростью, словно за ними гнались демоны.

Сорен полез за пазуху и достал кожаный мешочек, перевязанный тонким шнурком. Протянул мне. Мешочек оказался тяжёлым и тёплым, нагрелся от его тела. Внутри что-то глухо звякнуло.

— Твоё жалование, — сказал он. — За первый месяц. И подъёмные на обустройство.

Я развязала шнурок, он был затянут туго, пришлось поддеть ногтем — и заглянула внутрь. Монеты блеснули даже в полумраке: золотые, крупные, с чеканным профилем короля; серебряные, поменьше, с гербом; медные россыпью на дне, потемневшие от времени.

— Сколько тут?

— Пятьдесят золотых крон. Тридцать — жалование, двадцать — подъёмные.

Пятьдесят золотых. В Торжище на такие деньги можно было купить приличный дом. Или два десятка лошадей. Или жить год, ни в чём себе не отказывая.

— Это много, — сказала я с облегчением. — Хватит на…

— На месяц скромной жизни, — перебил Сорен. — Если экономить.

Я подняла голову и уставилась на него, уверенная, что ослышалась.

— Что?

— Вингард — дорогой город, Мей. Очень дорогой. Здесь живут маги, аристократы, богатые торговцы. Цены соответствующие.

— Пятьдесят золотых — это месяц скромной жизни?

— Еда, одежда, мелкие расходы. — Он помолчал. — Если экономить.

Я посмотрела на мешочек в своих руках. На холл с грудой припасов. На тёмный дверной проём, в котором стоял Сорен, не в силах переступить порог.

— А на лабораторию? — спросила я, хотя уже знала ответ. — На инструменты? На металл для работы?

— Совет выделит дополнительное финансирование. — Сорен отвёл взгляд. — Когда ты докажешь свою полезность.

— Полезность.

— Да.

— И как именно я должна её доказать?

— Пока не знаю. Совет ещё не определился.

Из глубины холла доносился голос Лукаса — он что-то взахлёб рассказывал Таре, размахивая руками. Слов было не разобрать, только интонации: восторженные, звонкие.

— Спасибо, — сказала я Сорену. — За еду. За матрасы. За всё это.

— Мне нужно возвращаться. Завтра приду, узнаю, как устроились.

— Хорошо.

Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но потом просто развернулся и зашагал прочь. Синий плащ развевался за его плечами, сапоги стучали по каменным ступеням крыльца. Я смотрела, как его силуэт тает в сгустившихся сумерках, пока он не скрылся за поворотом ржавых ворот.

Потом я закрыла дверь. Тяжёлый железный засов лёг на место с глухим стуком, холодный под ладонью.

За спиной шуршали, звякали, переговаривались. Лукас что-то рассказывал, Тара хмыкала в ответ. Я повернулась и пошла к ним…

Следующий час мы обустраивались.

Первым делом нужно было найти комнату с камином, ночевать на кухне, почти в подвале, не хотелось никому. Я зажгла одну из масляных ламп, и её тёплый свет разогнал темноту хотя бы на пару шагов вокруг.

Дверь слева от лестницы оказалась нужной. Она открылась с протяжным скрипом: петли приржавели, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось навалиться плечом, чтобы она поддалась. За дверью была большая комната, гораздо больше, чем общий зал моей харчевни в Торжище.

Свет лампы не доставал до потолка, тот терялся где-то в темноте. Пыль лежала повсюду толстым серым слоем, и наши шаги поднимали её облачками. Она лезла в нос, в рот, оседала на губах, скрипела на зубах. Пахло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным, может быть старой древесиной, может быть, чем-то похуже.

Камин обнаружился у дальней стены. Огромный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Каминная полка была покрыта пылью в палец толщиной, но сам камин выглядел целым, без трещин и выкрошившихся швов.

Тара присела на корточки и сунула голову прямо в топку, задрав лицо к дымоходу. Её голос гулко отдавался в каменной трубе:

— Чисто. По крайней мере, не забито. Попробуем.

Дрова мы таскали из холла по нескольку поленьев за раз. Они были лёгкие, высушенные до звона. Я укладывала их в камине так, как когда-то учил дед в моей первой жизни: сначала береста; потом щепа и тонкие лучины; потом ветки потолще; и только сверху поленья.