— Давай, Лукас. Твой выход.

Мальчик присел у камина, вытянул руку к растопке. Я видела, как он сосредоточился: брови сошлись к переносице, губы сжались, на лбу выступили бисеринки пота. Несколько секунд ничего не происходило.

— Не торопись, — сказала я тихо. — Вспомни. Река течёт спокойно…

— Река течёт спокойно, — прошептал он, — я контролирую, не она меня…

Крошечная, золотистая, похожая на светлячка в летних сумерках искра сорвалась с его пальцев. Упала на бересту, и та сразу затлела, по краю поползла алая полоска, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Огонёк затрепетал, забился, лизнул щепку.

— Давай, давай, — я прикрыла его ладонями от сквозняка, который тянул откуда-то из-под двери.

Пламя перекинулось на лучины, потом на ветки. Затрещало, зашипело, набирая силу. Занялось по-настоящему — жёлтое, оранжевое, живое, жадное.

— Получилось! — Лукас вскочил на ноги. — Мей! Смотри!

— Молодец, малец, — Тара уже подкладывала поленья покрупнее. — Толк из тебя будет.

Огонь разгорался, пожирая сухое дерево, и комната начинала меняться прямо на глазах. Тени отступали в углы, забивались за мебель, прятались в щелях. Тёплый свет разливался по стенам, и камень, казавшийся мёртвым и враждебным, начинал отсвечивать рыжим, почти уютным.

Я стояла у огня и грела руки, жмурясь от удовольствия. Жар покалывал ладони, сушил кожу. Пахло дымом, смолой, горящей берестой. Хорошо пахло. Правильно.

— А теперь уборка, — сказала Тара, оглядывая комнату. — Если я буду спать в этой пылище, к утру буду чихать, как простуженный круль.

Мы разделились: Тара взялась за потолок и стены, я за остатки мебели и пол, Лукасу доверили следить за огнём.

— Это важно, — сказала я ему. — Подкладывай дрова, когда прогорают. Не давай огню погаснуть.

Он кивнул с серьёзным видом и уселся у камина, как страж у ворот.

Метла оказалась хороша, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, но зато отлично снимала паутину. Тара тянулась к потолку, сметая серые лохмотья, и те отрывались неохотно, цеплялись за щетину, висли клочьями. Пыль поднималась облаком и плавала в воздухе, освещённая пламенем камина, как мелкий серый снег.

Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.

— Держи, — Тара бросила мне одну из тряпок. — На лицо повяжи, а то задохнёшься.

Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.

Подоконники я протирала мокрой тряпкой, воду набрали в колодце во дворе, который Тара обнаружила, когда ходила за дровами. Пыль превращалась в серую кашицу, размазывалась, тряпка чернела после каждого движения. Приходилось полоскать её снова и снова, и вода в ведре быстро стала мутной, как болотная жижа.

Каминная полка под слоем грязи оказалась красивой, из тёмного камня с прожилками, похожими на застывшие молнии. На ней обнаружились два подсвечника, потемневших от времени и копоти. Я протёрла их тряпкой, и под чернотой блеснула медь. Вставила в них свечи, зажгла от камина. В комнате сразу стало еще светлее.

Стол мы протирали вдвоём, Тара с одной стороны, я с другой. Дуб под грязью оказался тёмным, почти чёрным от старости, но без червоточин и трещин.

Один из стульев оказался со сломанной спинкой, Тара отставила его в угол.

— Завтра починю или на дрова пущу.

Второй выдержал проверку: Тара села на него, покачалась, встала.

— Крепкий. Сойдёт.

Пол мы решили не трогать, на это ушла бы вся ночь. Просто смели мусор в угол: щепки, какие-то засохшие листья, занесённые невесть когда, мышиный помёт, дохлого жука размером с ладонь Лукаса, обрывки чего-то, похожего на ткань.

— Завтра, — сказала я. — Всё остальное завтра.

Матрасы мы перетаскивали из холла вдвоём. Они были неподъёмные, неудобные, приходилось волочить их по полу, и они собирали на себя всю пыль, которую мы не успели смести. Лукас пытался помочь, но от него толку было мало, он больше путался под ногами.

— Иди к камину, — велела я. — Следи за огнём.

— Но я хочу помогать!

— Огонь — это помощь. Самая важная.

Он надулся, но послушался.

Матрасы мы расстелили у камина, в ряд, почти вплотную друг к другу. Бросили сверху одеяла и подушки. Получилось большое гнездо — мягкое, тёплое, пахнущее лавандой и конским волосом.

— Есть хочу, — сказал Лукас.

Я тоже хотела. Желудок урчал так, что было слышно, наверное, на улице.

Еду мы разложили прямо на столе, на чистой тряпке, которую Тара расстелила вместо скатерти. Тарелки решили не трогать: воды принесли мало, мыть нечем, да и незачем.

Хлеб я ломала руками, корочка хрустела, крошки сыпались на тряпку, и каждый кусок пах так, что кружилась голова. Мякиш был мягкий, пористый, чуть влажный. Я положила кусок в рот и закрыла глаза от удовольствия.

Колбасу резала новым ножом, с костяной ручкой из свёртка. Он был острый, хорошо заточенный, входил в мясо легко. Ломтики получались тонкие, ровные, с белыми прожилками сала и розовым мясом. Пахло дымком, чесноком, чем-то пряным.

Сыр крошился под пальцами, рассыпаясь на зернистые кусочки. Острый, резкий, он щипал язык и оставлял долгое послевкусие.

Мы ели сидя на матрасах у огня, без церемоний. Просто клали еду на ломти хлеба и отправляли в рот. Три голодных человека, которым наконец-то тепло и сытно.

Лукас жевал, чавкая и роняя крошки. Щёки у него раздулись, в уголке рта блестел жир от колбасы.

— Вкуфно, — сообщил он с набитым ртом.

— Медленнее, — сказала я. — Подавишься.

Тара ела молча, сосредоточенно. Откусывала, жевала, глотала. Её челюсти двигались ритмично, как хорошо смазанный механизм.

Мёд открыли напоследок. Лукас запустил палец в горшок раньше, чем я успела его остановить, и облизал с таким блаженным видом, что я не стала ругаться.

— Вкусно, — выдохнул он. — Очень.

— Ложкой надо, — буркнула Тара, но сама уже тянулась к горшку.

Мёд был густой, тягучий, он стекал с ложки медленной золотой лентой. На языке расплывался цветочной, травяной сладостью, с лёгкой горчинкой и долгим послевкусием лета.

Я намазала его на хлеб толстым, щедрым слоем. Откусила. Хлеб и мёд, что может быть проще? Но сейчас это было лучше всего, что я ела в обеих своих жизнях.

Огонь потрескивал, постреливал искрами, гудел в трубе. По стенам плясали большие, причудливые тени, похожие на живых существ. Угли в камине мерцали красным, то разгораясь, то затухая.

Где-то в глубине дома что-то протяжно и жалобно скрипнуло. Мы все замерли.

— Дом оседает, — сказала Тара после паузы. — Старые дома всегда скрипят.

— Или там кто-то есть, — прошептал Лукас, и глаза его стали круглыми.

— Мыши. Или сквозняк.

Но её рука легла на рукоять ножа, и я заметила, как напряглись её плечи.

Скрип не повторился. Только огонь потрескивал да ветер низко и протяжно гудел в дымоходе, словно башня вздыхала во сне.

— Странное место, — сказала Тара, глядя в огонь.

Я кивнула.

Башня молчала вокруг нас. Но это было не мёртвое молчание заброшенного дома. Скорее выжидающее. Настороженное. Как будто стены присматривались к нам, принюхивались, решали, можно ли доверять этим чужакам.

Глава 3

Глава 3

Я проснулась от холода. Не того мягкого утреннего холодка, когда одеяло сползло во сне и нужно просто натянуть его обратно. Это был глубокий, пробирающий до костей холод каменного мешка, в котором огонь давно погас, а стены за ночь вытянули из воздуха последние крохи тепла.

Несколько секунд я лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Серый свет сочился сквозь узкие окна-бойницы, падая косыми полосами на незнакомые стены. Потолок был слишком высоким, слишком чужим. Пахло сыростью, пылью и остывшим дымом.

Потом память вернулась, и вместе с ней тупая, ноющая тоска. Башня. Вингард. Новая жизнь, которая пока не ощущалась жизнью.

Я села, кутаясь в одеяло. Рядом, на соседнем матрасе, спала Тара, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, как делают все, кто мёрзнет во сне. Её дыхание было ровным, но между бровей залегла складка, словно даже во сне она была настороже.

Лукас устроился с другой стороны от меня. Мальчик спал, раскинувшись звездой, одна рука свесилась с матраса, рот приоткрыт. Во сне он казался совсем маленьким, беззащитным. На его щеке осталась красная полоса от складки подушки.

Камин едва теплился. Угли подёрнулись серым пеплом, но под ним ещё тлели рыжие огоньки, если подбросить дров сейчас, огонь оживёт. Подождать ещё полчаса и придётся разжигать заново.

Я тихо выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить остальных, и подошла к очагу. Связки дров, что привёз Сорен, заметно поредели за ночь, но несколько поленьев ещё оставалось. Я взяла одно, осторожно положила на тлеющие угли…

— Что случилось?

Я обернулась. Тара уже сидела на своём матрасе, мгновенно проснувшаяся, напряжённая. Рука по привычке потянулась к поясу, где обычно висел нож.

— Ничего, — я показала ей полено. — Просто подбрасываю дрова.

Орчанка расслабилась, потёрла лицо ладонями. Затем потянулась с хрустом и оглядела комнату.

— Ну и ночка. Чувствую себя так, словно спала на могильной плите. — Она поднялась, разминая затёкшую шею. — Что у нас с едой?

— Можно перекусить остатками вчерашнего. Есть хлеб, сыр, немного колбасы.

— Надо бы сходить на рынок.

— На день запасов хватит, а пока надо осмотреть дом, — я поднялась, кутаясь в плащ. — Хочу понять, с чем имеем дело.

Лукас заворочался на своём матрасе, потревоженный нашими голосами. Высунул нос из-под одеяла, сонно моргая.