Закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Ещё раз.

Потянулась внутрь себя, туда, где жила моя сила. Тёплая, гудящая, похожая на рой пчёл в солнечный день. Нашла те нити, что связывали меня с големом, с механизмами харчевни. Со всем, что я когда-либо оживляла.

Нити пульсировали, живые, отзывчивые. Я потянула за одну осторожно и открыла.

Боль пришла не сразу.

Сначала было только тепло. Приятное, разливающееся по груди, как глоток горячего чая в морозный день. Сила потекла по серебряным линиям на моей коже, ожила, заструилась вниз, к ладоням, к точкам соприкосновения с углублением.

Башня вздохнула.

Я услышала это, почувствовала. Глубоко внизу, в самых недрах, что-то зашевелилось. Проснулось после двухсотлетнего сна. Потянулось к источнику тепла, как замёрзший тянется к костру.

И тогда пришла боль. Не такая, как в первый раз. Хуже, гораздо хуже.

Словно кто-то запустил руку мне в грудь, проломив рёбра, и начал вытягивать сердце. Медленно, методично, не убивая, но причиняя адскую муку.

Я попыталась закрыть канал, остановить поток, но не смогла.

Башня пила. Жадно, ненасытно, как пустыня пьёт первый за месяцы дождь. Как умирающий от жажды пьёт воду. Сила лилась из меня рекой, бесконечным потоком, и я ничего не могла с этим поделать.

Глубоко внизу что-то заскрежетало, заворочалось, ожило.

Шестерни начали вращаться. Медленно с натугой. Металл визжал, не привыкший к движению после стольких лет покоя. Но они вращались, одна за другой. Маленькие цепляли большие. Большие передавали движение валам. Валы — другим механизмам.

Башня просыпалась.

А я умирала.

По крайней мере, так мне казалось. Боль заполнила всё — каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль. Я не чувствовала больше пола под коленями. Не слышала криков, что доносились откуда-то издалека. Существовала только боль, и эта вечная, бесконечная река силы, утекающая из меня в ненасытную глотку башни.

Я кричала. Не помню, когда начала. Может быть, сразу, может быть, через минуту. Время потеряло смысл.

Ещё один рывок силы. Ещё. Башня требовала больше, всегда больше. Видение поплыло. Мир превратился в калейдоскоп: вспышки света, тени, какие-то лица надо мной. Голоса, приглушённые, словно доносящиеся из-под воды, а потом темнота…

Очнулась я не сразу. Сначала было только ощущение холода. Металл под щекой, запах масла и озона. Далёкий гул, вибрация, проходящая сквозь пол.

Потом вернулась боль. Не та острая, разрывающая, что была раньше. Тупая, ноющая, всепроникающая. Словно каждая мышца, каждая кость, каждый орган был отдельно избит и теперь напоминал о себе.

Я попыталась открыть глаза. Веки не слушались, налились свинцом. Попыталась ещё раз. Приоткрылись, впустив полоску света, от которого немедленно заболела голова.

Я лежала на холодном металле, дрожа всем телом. Не могла понять, сколько прошло времени. Минута? Час? День?

Грудь горела, я попыталась прикоснуться к ней, но рука не поднималась выше нескольких дюймов. Пальцы дрожали мелкой дрожью, не переставая. Перед глазами плыли цветные пятна: красные, зелёные, синие, сливающиеся в причудливые узоры. Я моргнула, пытаясь прогнать их, но они не исчезали.

А потом почувствовала её… Башню.

Она жила. Дышала. Я ощущала её так же явственно, как ощущала собственное тело. Каждую шестерню. Каждый трак. Каждую трубу и клапан. Каждое соединение, каждую заклёпку, каждый болт.

Башня была частью меня, а я была частью башни.

Связь, что я создала, открыв канал, не прервалась. Она осталась, натянутая между нами незримой нитью. Я чувствовала, как вращаются шестерни, как ходят поршни, как течёт по трубам… энергия? Моя сила, преобразованная в движение? Это было одновременно пугающе и восхитительно.

— Получилось, — услышала я чей-то далёкий, приглушённый голос. — Богиня-мать, получилось.

Кто-то подхватил меня под руки, помог сесть. Мир закачался, поплыл, но я удержалась на грани сознания.

— Мей? — Это была Тара. — Мей, ты как? Слышишь меня?

— Живая, — прохрипела я, и собственный голос показался чужим, сорванным, словно я кричала несколько часов подряд. — Кажется.

Хорт расхохотался. Громко, почти истерически, с надрывом человека, который не верит, что всё закончилось хорошо.

— Она живая! — заревел он басом, хлопая себя по бедру. — Башня живая! Мы сделали это! Слышите⁈ Мы, трое стариков и две девчонки, сделали то, что не делали двести лет! Мы оживили мёртвого дракона!

Грим стоял, опираясь на свою палку, и улыбался. Широко, беззубо, счастливо, как ребёнок, получивший подарок. Слёзы текли по морщинистым щекам, но он не вытирал их.

Молчун подошёл ближе, остановился передо мной. Встал на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. И впервые за всё время, что я его знала, на его лице было выражение. Не пустота. Не отрешённость.

Благоговение.

Он протянул руку, осторожно, словно боясь спугнуть, и коснулся моего плеча. И в его глазах, обычно пустых и отстранённых, блестело что-то похожее на слёзы.

— Теперь, — сказала я, с трудом выталкивая слова сквозь пересохшее горло, — теперь мы идём спасать Сорена и Элару.

Глава 17

Глава 17

Первые лучи солнца пробились сквозь узкие окна-бойницы башни, выхватывая из полумрака измождённые лица. Я сидела на холодном каменном полу мастерской, прижавшись спиной к шершавой стене, и пыталась унять предательскую дрожь в руках. Пальцы не слушались, словно чужие, сводило судорогой после той адской ночи, когда мы возились с механизмами до одури. Грудь всё ещё горела, не острой болью, что терзала меня при открытии канала, а тупым, ноющим жжением, будто под кожей тлели угли, отказывающиеся погаснуть.

Тара сунула мне в руки кружку с чем-то горячим, не спрашивая, хочу ли я пить. Я послушно глотнула, морщась от горечи травяного отвара, что обжигал язык и заставлял слезиться глаза. Но тепло разлилось по груди приятной волной, слегка притупив боль и вернув способность связно мыслить. Орчанка присела рядом на корточки, изучая моё лицо с придирчивостью полевого лекаря, видавшего виды на десятке сражений.

— Бледная, как покойница, — констатировала она без обиняков, и я поморщилась от столь красочного сравнения. — Под глазами синяки размером с кулак. Руки трясутся так, что кружку удержать не можешь. Мей, ты не в состоянии даже ложку держать, а туда же, штурмовать тюрьму Инквизиции вздумала.

— У меня нет выбора, — возразила я, отставляя кружку и цепляясь пальцами за край верстака.

— Всегда есть выбор, — огрызнулась Тара, скрестив руки на груди в своей любимой позе несгибаемого упрямства. — Можно подождать хотя бы день, отоспаться как следует, поесть нормальной еды, а не этой бурды из корней, восстановить силы и уже потом лезть на рожон.

— За день Сорена могут казнить, — я попыталась подняться, но ноги подкашивались, и мне пришлось опереться на верстак всем весом, чтобы не рухнуть обратно на пол.

Мир качался, плыл перед глазами, но я стиснула зубы и удержалась на ногах. Тара вскочила, готовая подхватить, но я отмахнулась, хотя благодарна была за заботу.

— За день Совет может переместить всех арестованных куда подальше, — продолжила я, когда головокружение слегка отпустило. — Или вообще…

Я не договорила, но Тара поняла и так. Совет был непредсказуем в своей жестокости, как разбушевавшаяся стихия. Публичная казнь с барабанным боем и толпами зевак? Тайное убийство в камере, чтобы потом свалить на несчастный случай? Или долгие годы заточения в подземельях, где человек медленно сходит с ума от одиночества и темноты, как случилось с Гримом, Хортом и Молчуном?

— Тогда нужен план, дочка, — вмешался Грим, тяжело спускаясь по лестнице из верхних покоев, где он пытался хоть немного вздремнуть после ночной работы.

Старик выглядел не лучше меня, пожалуй, даже хуже. Лицо серое, словно тронутое пеплом, под глазами мешки, похожие на переполненные кошели, но в глазах светилась решимость человека, который уже принял решение идти до конца, что бы это ни стоило.

— Башня готова, но прямой штурм в лоб будет чистейшей воды самоубийством, — продолжил он, добравшись до нижнего уровня и тяжело опустившись на ближайший ящик. — Тюрьма Инквизиции, девочка моя, это одна из самых защищённых крепостей во всём Вингарде. Магические барьеры в три слоя, стража обученная и вооруженная до зубов, ловушки на каждом шагу… Мы не прорвёмся туда просто так, даже на этом чуде инженерной мысли.

— Я знаю, — я прошла к латунному экрану, что лежал на верстаке среди россыпи инструментов и деталей.

Провела пальцами по холодной поверхности, чувствуя, как под кожей откликаются серебристые линии, словно струны, тронутые невидимым смычком. Связь с механизмами никуда не делась после той ночи, даже наоборот, усилилась до такой степени, что я могла чувствовать каждую шестерню в башне, каждый винтик, каждую заклёпку. Это было одновременно пугающе и восхитительно, как будто я получила новое чувство, о существовании которого раньше даже не подозревала.

— Поэтому штурмовать не будем, — сказала я, поднимая взгляд на Грима. — Мы проникнем снизу.

Хорт, дремавший в углу, привалившись к стене и посапывая, вдруг поднял голову, словно почуяв что-то интересное.

— Снизу? — переспросил он хрипло, протирая глаза костяшками пальцев. — Ты про канализацию, что ли?

Я коснулась экрана, пропуская через него тонкую струйку силы, стараясь не переборщить в своём ослабленном состоянии. Латунь потеплела под пальцами, затеплилась изнутри слабым янтарным свечением, от которого по мастерской пробежали причудливые блики. На поверхности замерцали образы, нечёткие поначалу, но постепенно проступающие всё отчётливее. Тёмные тоннели со сводчатыми потолками, поросшими плесенью. Текущая вода, в которой плавало всякое, о чём лучше не думать. Восемь точек зрения, восемь пар металлических глаз, смотрящих на подземный мир Вингарда.