— Ишь ты чего удумала! — возмутилась тетка. — А рубить ее кто будет? Нюрка, что ли? А в город тащить? А разрешение? Все ж денег стоит.

— Деньги, тетушка Анисья, всегда можно заработать. А радость…

— Какая радость без денег?

— А какая жизнь без радости? — Я улыбнулась, примирительно обнимая ее за плечи. — Не бойся, тетушка. Бог не выдаст — свинья не съест. Будут у нас и деньги, и елка, и пряники.

Нюрка восторженно запищала.

Рынок шумел, волновался непрестанной толчееей, как всегда. Тетка расправила плечи и нырнула в толпу, раздвигая ее, будто атомный ледокол льдины. Мы с Нюркой пристроились в кильватере. Луша высунула из-за моей пазухи любопытную мордочку, забавно поводя носом.

Мы прошлись по рыбному ряду, тетка, как и поучала, сперва все оглядела, не обращая на похвальбу торговцев, и остановилась у приглянувшегося прилавка.

Торговалась она азартно, со вкусом. Даже я заслушалась. Ахала. Всплескивала руками. Грозилась уйти.

Нюрка стояла рядом, завороженно шевеля губами.

— «За такие деньжищи у нее чешуя золотая должна быть», — прошептала она, повторяя.

Наконец, нанизанная за жабры на прутик связка рыб перекочевала в корзину. Однако тетка тут же выхватила ее.

— Ты что суешь, паршивец! Свежую со старьем перенизал и думаешь, я такая дура, не увижу! Да я тебя сейчас по харе этой рыбой отхожу, чтобы совесть в башку вколотить!

— Побойся бога, старая, рыба свежайшая!

— Свежайшая? — тетка вцепилась в одну из рыбин так, будто и в самом деле собиралась использовать ее вместо дубины. — Да ты глянь, зенками своими бесстыжими! — она сунула рыбу под нос торговцу. — Третьего дня в лучшем случае такое выловили! Глаза мутные, жабры бурые. Что кривишься? Не нравится как воняет? Вот и мне не нравится! Да голодный уличный кот такое жрать не станет! Вы посмотрите, люди добрые, совсем стыд потерял…

Она продолжала разоряться, пока торговец распутывал прутик и стаскивал с него рыбешек.

— И вот эту убирай! Вот же жулик бесстыжий, чтоб тебе самому такую тухлятину жрать, пока поперек горла не встанет!

В конце концов тетка забрала свежую рыбу взамен подпорченной, ловко нанизанной на прутик вперемешку с хорошей так, что сразу и не углядишь, вытребовала еще пару рыбешек, «чтоб неповадно тебе было честных людей дурить», и двинулась дальше, в другие ряды.

Корзины тяжелели. Тетка для разнообразия не стала спорить со мной по поводу списка покупок, зато отрывалась на продавцах. Кочан капусты. Яйца — целая корзина. Густые, как сметана, сливки. Стопка кругляшей из замороженного в миске молока. Масло…

— И это ты называешь маслом, мил человек? Да тут одно сало топленое!

— Побойся бога, матушка, чистейшие сливки!

Пока они препирались, я чуть расслабилась. Мороз пробирал, ноги в валенках начинали стыть. Я переступила с ноги на ногу, разглядывая, а точнее, обнюхивая соседний прилавок — с копченым сыром.

Луша вылетела у меня из-за пазухи, метнулась в сторону. Кто-то завопил.

Я резко обернулась. Какой-то оборванец тряс рукой, на которой висела разъяренная белка, вцепившаяся зубами в мякоть ладони. Рядом упала заточенная монетка.

Я схватилась за грудь, где висел кошель с деньгами. Пальцы провалились в прорезь на тулупе.

Луша разжала зубы и скакнула мне на плечо. Вор, зажимая окровавленную руку, растворился в толпе.

Вокруг загалдели.

— Барыня, вы целы? — Нюрка пригляделась ко мне и ахнула. — Вот же поганец, тулуп попортил!

— Кулема! — воскликнула тетка. — Мало того, что чуть деньги не упустила, так еще и одежду испортила. Разиня ты…

Я молча посмотрела на нее. Очень выразительно посмотрела.

Тетка осеклась. Поджала губы.

— Ну так то я. Старуха уже. Глаза не те, сноровка тоже. А ты-то молодая.

Я продолжала смотреть.

— Ладно уж, залатаем, — вздохнула она.

— Аппликацию приделаем, да и все, — пожала плечами я.

Тулуп, конечно, было жаль — хоть и поношенный и узковатый, но все же добрая рабочая одежда. Но рыдать по нему я не собиралась.

— Чего приделаем?

— Заплатку. Но красивую. Чтобы не как прореха выглядела, а как украшение.

— Опять словечки твои барские, — фыркнула тетка. Сняла рукавицу и осторожно коснулась Лушиной головы. — Защитница ты наша. Надо тебе орехов купить.

Луша довольно застрекотала.

— Ученая белка, — заметил кто-то в толпе.

— Ученая, — кивнула тетка и тут же, не меняя тона, повернулась к торговцу. — Ну так на чем мы остановились?

Впечатленный представлением, мужик сдался почти без боя.

Потом мы заглянули и за орехами. Тетка тут же отсыпала горсточку Нюрке — «побаловаться, пока зубы молодые». Та защелкала, сплевывая скорлупу на снег. Я хотела было сделать замечание, но кругом все поступали так же. Луша раскусила свой орех и начала деловито жевать, сидя у меня на плече.

— Ух, руки оттянуло, — проворчала тетка. — Домой идем?

— Погоди, еще в строительные ряды надо, — ответила я. — Мел нужен.

— Зачем тебе мел, Дашка? Известки полон погреб, спасибо муженьку твоему.

— Нужен, тетушка.

— Дашка!

— Тетушка, благодаря тебе мы сегодня хорошо сэкономили. А теперь потратим сэкономленное на то, что нужно мне. — Я потянула ее за рукав.

— Так нормальные-то люди то, что сберегли, в сундук складывают, а не переводят на всякую ерунду, — не унималась она.

— Нормальные люди в сундук складывают и потом всю жизнь на эти сбережения любуются, — усмехнулась я. — А мы с тобой, тетушка, ненормальные. Мы деньги делать будем.

— «Деньги», — проворчала она вяло, скорее уже для приличия, чем всерьез. — По миру пойду вместе с тобой на старости лет.

Я только улыбнулась и зашагала вперед.

Мел, разумеется, продавали не меньше чем по мешку, так что пришлось заплатить рассыльному — под уже привычное брюзжание тетки о моем транжирстве. Я отдала рассыльному и корзины, велев Нюрке сопровождать: дома-то никого не осталось, а сама решила на обратном пути разменять ассигнацию. Мало ли какой курс будет завтра. Пожалуй, я начинала понимать страсть «простонародья», как изволил выражаться Громов, к звонкой монете.

Едва зайдя в лавку менялы, тетка снова почувствовала себя в своей стихии. И когда наконец ударили по рукам, Зильберман вытер пот с лица ермолкой.

— Теперь я понимаю, милостивая государыня, у кого вы учились торговаться. Но при всем уважении…

— До моей учительницы мне как до луны, — улыбнулась я, а тетка просияла как красно солнышко.

Мы свернули на нашу улицу. В паре метров впереди открылась дверь, выпуская тучного господина в шубе. За господином из двери вылетел шлейф запахов. Горячего меда и жженого — сейчас, когда везде топили печи, все запахи отдавали жженым — сахара. Свежей выпечки с корицей. И… кофе. Крепкого, немного пережженого но все же кофе.

Полцарства за чашечку!

Нос мой, кажется, сам развернулся к двери, за ним последовали ноги — как у того слона, который при звуках флейты теряет волю.

Тетка ухватила меня за руку.

— Куда!

Я тряхнула головой, приходя в себя. Уже осознанно посмотрела на здание. Вывеска только с буквами, без изображения. Частый переплет окон не позволял как следует разглядеть, что внутри помещения, но за ближайшим столиком мужчина средних лет поднес к губам малюсенькую чашечку. Перед ним лежал журнал и блюдце с чем-то, что я разглядеть не могла.

Все говорило о том что место недешевое. Действительно ли я готова расстаться с приличной суммой ради кофе?

А ради маркетингового анализа?

Я шагнула к двери — и снова остановилась, тетка держалась за локоть не хуже якоря.

— Окстись, Дашка! Тебе туда зачем?

— За кофе, — фыркнула я, пытаясь высвободить руку.

— За наперсток горькой воды да хлебную конфекту отруб отдать⁈ — возмутилась она. — Ладно, на масло да сливки для постояльца — раз уж он сам тратит, то так и быть. Но на кофий, тьфу, и что только господа в нем находят!

Пока я пыталась одновременно переварить «хлебную конфекту» — что за зверь такой, интересно — и стоимость чашки кофе, тетке удалось сдвинуть меня с места и потащить дальше.

— Да и нечего тебе там делать, место барское, — ворчала она, увлекая меня за собой с той целеустремленностью, с которой обычно тащат домой родственника, склонного покуролесить во хмелю.

Впрочем, так оно и было в каком-то смысле, даром что я была сейчас трезва как стеклышко.

— Даже батюшка твой, хоть и покутить любил, по кондитерским не шлялся. В трактире для чистой публики хорошо посидеть — это завсегда. А тут…

Я не стала спорить или напоминать о своем титуле, маркетинговый анализ мне тоже сейчас был не по карману, и мысли сами собой перескочили на другое.

Запахи. Язык различает сладкое, соленое, кислое, горькое, умами… но все же большую часть вкуса дает запах. Как там нам говорили на физиологии? Сигналы от обонятельных нейронов идут сразу в центры эмоций и памяти. От всех остальных органов чувств — через таламус, который обрабатывает информацию и «решает», что отправить в кору. Запах бьет по эмоциям напрямую.

У меня есть довольно приличный набор специй. Но если уж придется регулярно готовить не только пряники, но и другие десерты, не помешала бы и ваниль. Хотя бы один стручок добыть, его можно использовать далеко не один раз.

И если уж я затеяла бисквит, нужна пропитка. Сахарный сироп и коньяк или ром для все того же аромата. Сахар я, к слову, так и не купила, на рынке его не было.

Мысли полетели дальше, прикидывая, как бы я развернулась, если бы денег хватало на все.