— Запястье, — требую.

— А если не хочу? — ухмыляется шкаф, скрестив руки на груди.

Не отвечаю, просто делаю шаг вперёд. Цепь звякает о камни. Резко развожу его перекрещённые руки, перехватываю запястье и тяну вниз, заставляя подчиниться моему движению. Его кожа горячая от солнца, шероховатая, как выжженная кора. Мои пальцы ловят пульс — ровный, слишком спокойный для «больного».

— Он здоров… но если вы хотите, чтобы я его вылечила… Значит, дело не в медицине, а в магии, — решаю я вслух.

— У тебя пять минут, — блондин поднимает руку, его пальцы легко касаются цепи на моей шее. — Не уложишься… отдам тебя своим людям. И поверь, их фантазия куда богаче твоей.

Шкаф — мой «пациент» — стоит, не сводя с меня выжидающего взгляда, будто заранее уверен: я облажаюсь.

Его товарищи переговариваются вполголоса, и в этих хриплых усмешках слышится та самая «фантазия», о которой говорил блондин.

4

4

Провожу пальцами выше запястья: поверхность бугристая, с тёмными, будто обожжёнными, полосами, уходящими под рукав. Но ожог странный — ровный, словно след от магической плети или заклинания. Беда в том, что в магии я ничего не понимаю, а он ждёт врача, способного видеть и то, и другое.

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с блондином.

— Ну? — тянет он, слегка качнув цепь. — Доктор, что скажешь?

— На коже чёткий след боевого заклинания «Плеть». — Я отпускаю руку пациента и отступаю, заставляя цепь натянуться.

Улыбка шкафа исчезает, он одёргивает рукав.

— А значит, — продолжаю, — он либо нарушил присягу и получил клеймо, либо ошибся и попал под чужую магию. Так или иначе это позор для дозорного. — Я приподнимаю бровь. — Неудобно, верно?

Шёпот среди дозорных, о том, что бы они со мной сделали, стихает. Стою с поднятым подбородком, будто цепь на шее всего лишь украшение. Блондин чуть склоняет голову набок.

— Интересно, — произносит он.

— Лечения он не требует. Так что ищите себе шарлатана, если нужен другой ответ.

Тишина тянется несколько долгих ударов моего сердца. Потом блондин резко дёргает цепь, сокращая дистанцию между нами до опасной. Его дыхание касается моей щеки, а в глазах лёд.

— Хорошо, доктор, — шепчет блондин. — Поедешь со мной.

— А если откажусь? — спрашиваю так, чтобы слышали все.

Вокруг прокатывается удивлённый смешок. Дозорные переглядываются: кто-то ухмыляется, кто-то явно ждёт, как я рухну после такой наглости. Блондин чуть приподнимает бровь.

— Тогда я потащу тебя за цепь, — говорит он без тени колебания. — Но лучше, когда имущество идёт само.

— Не имущество, — поправляю я. — Доктор. И если вы и дальше планируете меня проверять, то хотя бы дайте инструменты.

На секунду глаза блондина вспыхивают, и я понимаю: зацепила. Он привык, что перед ним склоняют головы, а я вместо этого ухожу в дерзость.

— Будут тебе инструменты, доктор, — отвечает блондин. — Только не жалей потом, что попросила.

Он разворачивается и идёт вперёд, а я вынуждена следовать, потому что цепь всё ещё у него в руке. Но теперь шаг у меня ровнее, плечи расправлены.

Блондин распоряжается выдать мне огнегрива. Ну, это я так их называю — на самом деле это элементальные лошади, сотканные из самого пламени. Звучит страшно, но мы быстро находим общий язык… и вскоре уже едем в составе отряда.

Огнегрив пылает, и от жара воздух над его гривой колышется маревом. Дозорные ухмыляются, делая ставки: сгорит ли «докториха» в седле или рухнет раньше. Но стоит мне положить ладонь на шею коня — жар отступает, будто узнаёт меня, и пламя смиренно пригибается, не обжигая.

— Вот так, — шепчу я почти по-детски, и огнегрив фыркает, словно соглашается.

Смех вокруг стихает. Пара драконов косится на меня исподлобья: разочарованы, что шоу не состоялось. Зато блондин смотрит иначе. И почему-то мне от этого не по себе.

5

5

Я приглаживаю волосы — бесполезно: упрямые пружинки всё равно лезут в лицо и щекочут до бешенства.

Дальше мы едем по Пустоши молча. Ну, почти. Дозорные переговариваются вполголоса, особенно когда лошади переходят на рысь, но на меня почти не смотрят.

Разглядываю здешние «достопримечательности» — сухие кусты да редкие камни, — и радуюсь хотя бы тому, что выбралась из сцены со «шкафом» живой да невредимой.

Вспоминается случай в этом мире ещё при муже: тогда он лечил одного из дозорных, которого местный лорд отхлестал магической плетью только за то, что тот не сумел удержать коня. Плеть полоснула дозорного по спине трижды, так что кожа вздулась чёрными полосами, словно ожогами.

Муж тогда фыркнул, осматривая рану:

— Повезло, что шайр не убил. — И бросил мне через плечо: — Софа, подлатай, раз уж от тебя толку больше ни в чём.

Я втирала мазь в обожжённые полосы и слышала, как дозорный стискивает зубы, стараясь не застонать. Тогда решила так: у одних есть власть бить, у других — обязанность молчать.

Рубцы дозорного были уж больно схожи с ранами «шкафа», и я сложила два и два. А если бы ошиблась?..

Машинально касаюсь шеи и натыкаюсь на холод металла. Цепь уже не в руке блондина, он закрепил её на сбруе огнегрива. Каждый рывок лошади отзывается в горле, свободы не стало больше, лишь кандалы сменили облик.

— Эй, — со мной поравнялся один из дозорных блондина, рыжий, весь в конопушку. — Ты магичка?

И что мне ему ответить?

— Мне бы кулон заговорить, сможешь? Подарок невесте. Она сильно болеет.

Я только фыркаю.

— Кулон? Интересный метод. А лекарства вы уже пробовали?

Рыжий смущённо ёрзает в седле, но не отстаёт:

— Так ты всё-таки умеешь? Хоть чуть-чуть? Ей совсем плохо…

Качаю головой.

— Я доктор, а не заклинатель побрякушек. Если невеста болеет — ей нужна помощь, а не волшебные словечки.

Он опускает глаза, и в его лице появляется упрямство.

— Тогда хоть посмотришь?

— Если доживём, — бросаю я. — И если твой командир позволит.

— Дарах — справедливый правитель, — говорит рыжий с важностью.

— Справедливый? Да он мерзавец!

— Ты просто его плохо знаешь, — отвечает он с горячностью, будто отстаивает не только командира, но и личную веру.

— Может быть, — пожимаю плечами. — Но я знаю одно: справедливый не держит людей на цепи.

Рыжий сжимает поводья так, что костяшки белеют. Он хмурится, но спорить не решается.

— Осторожнее со словами, доктор, — негромко подаёт голос другой дозорный, седой, с резкими морщинами возле глаз. — За такие речи можно язык потерять.

Я усмехаюсь, чувствуя, как цепь холодом впивается в кожу.

— Удобный обычай. Вместо того чтобы исправить зло, проще заткнуть того, кто его называет.

В воздухе повисает напряжение. Даже шаги огнегривов будто становятся тише. А потом впереди, не оборачиваясь, говорит блондин:

— Пусть болтает. Мне интересно, что ещё скажет.

Я слышу, как рыжий втягивает воздух сквозь зубы, но молчит. Остальные переглядываются, не решаясь вставить слово.

На горизонте вырастает Вольный город Аль’Касин. В этих краях все города зовутся вольными: разница лишь в том, кто держит власть, да в фамилии правителя, которую и превращают в название.

6

6

Я впервые смотрю на город не мельком, а всматриваясь, ведь слишком многое теперь зависит от этого места. Белоснежные башни тянутся к небу, и от этого город кажется ещё выше, ещё холоднее. Вокруг много зелени — жаль только, что вся она искусственная: на этих землях вечная проблема с водой. И всё же Аль’Касин красив. Навесные мосты словно выточены из стекла, а купола ловят солнце так, что, кажется, само небо отливает золотом.

Над всем этим возвышается дворец: величественный, с резными шпилями и арками. Его стены сияют, словно вымытые светом, а широкие окна блестят, как озёра в пустыне.

Замечаю улыбки на лицах двух дозорных: усталые, но довольные, они дома. А я хмурюсь: мне тоже хочется домой. Только обратно не вернуться, по крайней мере, так говорят остальные попаданцы, с которыми я перекинулась словом в Доме выкупа.

Шкаф тёмной тучей смотрит вперёд. Блондин же остаётся равнодушным. Копыта всё громче цокают по мостовой, и город остаётся за спиной. Вскоре ворота раскрываются — мы въезжаем во внутренний двор замка.

Всадники один за другим спешиваются. Спрыгнув с лошади, блондин зовёт:

— Арен.

Рыжий дозорный, тот самый, что недавно просил за свою невесту, тут как тут.

— Да, мой наэр. — Он склоняется в почтительном поклоне.

— Сними с неё цепи, — требует блондин.

— Как прикажете.

Арен тянется к моей цепи, но я не двигаюсь. Сижу в седле, выше их всех, и от этого моё упрямство будто растёт.

— Слезай, — говорит он мягко, как уговаривают ребёнка.

Усмехаюсь и качаю головой.

— Пожалуйста, доктор. Давай не будем сердить его .

Я фыркаю, но, вспомнив руку шкафа, бледнею. Меньше всего мне хочется, чтобы рыжему досталось за мою упёртость. Медленно выпрямляюсь в седле, нарочно задерживаюсь на мгновение и обвожу двор взглядом, будто хозяйка, проверяющая, всё ли на месте. Ладно. Хватит. Дольше тянуть бессмысленно.

— Поможешь? — тихо спрашиваю.

Арен довольно кивает и подстраховывает, придерживая за локоть.

Платье тянет вниз, сапог цепляется за стремено, но я делаю шаг и спускаюсь на землю. Наверняка со стороны это выглядит совсем не грациозно. А плевать!

Пальцы Арена ловко справляются с замками. Железо скользит по коже, звенья лязгают — и цепь с глухим звоном падает на камень, оставляя красноватую полосу на запястьях.